Впрочем, скучать Моррейну не пришлось. Вместо работы, которая совершенно теперь не могла быть выполненной, он погрузился в раздумья. «Жероним совсем забыл о том, где живет, – думал Алекс. – Иногда кажется, что ему вообще самое главное – выжить – а не достичь высокой цели. Будто бы он забыл, что сам выступил однажды инициатором той методики промывания мозгов, которую сейчас беспрестанно поливает грязью. Я ведь просил всего лишь переманить уродцев на нашу сторону, но он решил, что необходимо лучше завоевать их абсолютную преданность. Что на него сейчас нашло? Все-таки он совершенно бесхребетный слизняк! И еще этот Отец Дайодор пробудился… Невесть откуда взялся, невесть что несет людям. Мало того, что отравляет души каждому циркачу своей ересью, так еще и пытается влиять на политику Ближнего круга – чужой человек же, но хочет чего-то достичь… Кстати говоря о чужих людях! В цирке ведь на данный момент проживает еще один человек, еще более чуждый нам, нежели даже этот разукрашенный священник. Комиссар Обье, имени которого никто не знает, представляет даже большую опасность, чем сам Сеньер. Сеньера можно убить, если откажется сотрудничать, а вот комиссара парижской полиции просто так устранить не получится. Кажется мне, что у комиссара тоже имеются некоторые планы относительно цирка. Только вот какие? Придется это выяснить, иначе мой план невозможен будет, потому что комиссар станет слишком опасным свидетелем, избавиться от которого не получится…»
На вечер Моррейн через своего слугу назначил комиссару встречу. Тот не отказал и сообщил в ответной записке, что свободен будет после девяти часов пополудни. Такой час полностью устроил Алекса. Местом встречи выбрана была сеньеровская аллея, а точнее – дальняя лавочка, расположенная практически посередине между Большим шапито и центральными воротами. Надзиратели всегда патрулировали центральную аллею, однако не делали этого до десяти часов, когда прогулки в центре цирка запрещались, так что у Моррейна и Обье был почти час времени для беседы тет-а-тет.
Когда Алекс подходил к назначенной лавочке, комиссар уже сидел на ней и при тускловатом свете фонаря, расположенного в полуметре от нее, что-то записывал с свой миниатюрный блокнотик. Услышав шаги и подняв голову, Обье, увидев Алекса, прекратил писать и убрал блокнотик с карандашиком во внутренний карман своего сюртука.
– Комиссар, как рад вас видеть, – учтиво произнес Моррейн, пожимая руку Обье. – Надеюсь, не заставил вас долго ждать?
– Благодарю, нисколько, – ответил Обье и предложил Алексу присесть. – Я люблю вечернюю тишину, так что с удовольствием готов был бы просидеть здесь в одиночестве еще пару часиков. Однако, наша встреча была назначена на данный час.
– Верно, – Моррейн улыбнулся и поправил галстук. – Скажите мне, комиссар, как ваше самочувствие? Удовлетворите врачебный интерес.
Обье ухмыльнулся.
– Немного беспокоят легкие, – сказал он, ткнув пальцем в грудь, – но более ничего не болит, если так можно выразиться. Я раньше сильно курил, теперь стал делать это реже и в меньших количествах. Но кашель сохранился, и не думаю, что он когда-нибудь исчезнет.
– Вам необходимо почаще бывать за пределами города, – сказал Моррейн. – Дело в том, что табачный дым очень едок и способен как исцелять душевные раны, успокаивать и расслаблять, так и калечить легкие, что, разумеется, не является положительным последствием курения. Если прибавить к этому постоянное проживание в таком большом городе, как Париж (а Париж вообще уступает по размерам только Лондону), то получается, что организм страдает вдвойне. Потому было бы неплохо, если бы вы хотя бы раз в году отправлялись на соляные или грязевые курорты, будь то германские курортные города вроде Бадена, или французские морские города наподобие Биаррица или Канн.
– Доктор Моррейн, вы меня задушите своими советами, – сквозь смех произнес Обье. – Мне нет нужды постоянно ездить на курорты, потому как в Гавре мне принадлежит домик, который я часто посещаю в отпуске.
– Гавр не курорт, – парировал Моррейн. – Вообще весь регион Нормандия отличается слишком тяжелым и холодным климатом, там невозможно отдыхать. Извечные ветра, обдувающие со всех сторон, слишком напоминают мне родную Англию с ее сыростью и дождями.
– Это вы еще не были в Санкт-Петербурге, – иронично подметил комиссар. – Тем не менее, мне нравится сырая, темная и ветреная погода. Обычно в такую погоду на улицах очень мало людей – это и привлекает, дает возможность рассмотреть все изящество архитектуры, или парка, или даже загородной дороги. Все лучше, ведь людей мало.
– Видимо, стоит мне и вас послушать, месье, – произнес Моррейн. – Однако не за этим я вас позвал на беседу.
– Да уж я понимаю. Хочется правда иногда просто так сесть и поговорить обо всем, а не о каких-то конкретных вещах, обязательно связанных либо с работой, либо с обществом.
– К сожалению, беседа наша именно на этих двух столпах строиться и будет.
– Ну что ж, делать нечего. Раз вы меня пригласили, то вам и начинать.