– Господи, так это правда, – Омар рассмеялся, а вслед за ним и Марин. – Значит, все-таки Алекс не просто так его так обозвал, а я отказывался верить!
– Алекс? Ваш лидер – Моррейн?
– Да, с самого начала именно он руководит всем движением, – с некоторой долей гордости ответил Омар. – Без него нам бы не удалось достичь таких успехов.
– То есть он…не ожидала, что это будет он…
– А кого ты предполагала в роли лидера?
– Ну…вообще либо тебя, либо Альфонса Лорнау. Ты намного мужественней Алекса! Он вообще доверия не вызывает у меня.
– Я поначалу тоже относился к нему с опаской. Но спустя время увидел в нем человека, действительно ратующего за счастье сотрудников цирка.
– Хорошо, раз ты доверяешь ему, то и я доверюсь.
Наступило молчание. Им хотелось просто быть вместе и молчать. Они то глядели друг на друга, то устремляли взгляды вверх. Посмотрев на чистое голубое небо еще несколько минут, Омар и Марин приготовились расстаться.
– Будь очень осторожна, – строго сказал Омар и еще раз поцеловал Марин в лоб. – Пусть нам и не быть вместе, я хочу знать, что ты счастлива, и что ты в порядке.
– Омар, больше всего на свете я хочу быть с тобой, – сказала Марин и слабо улыбнулась, – но такова жизнь… Береги себя… Как скоро мы снова встретимся?
– Если не произойдет серьезных отступлений от плана, то уже завтра. Но еще раз предупреждаю – будь готова ко всему.
– Я готова, Омар, не надо меня учить.
Еще раз обнявшись, Омар и Марин так же аккуратно разминулись, как и встретились.
Два дня до католической Пасхи. У людей горячо верующих наступает время религиозной хандры, которое в день Воскресения Христова сменяется благоговейным трепетом перед Господом. Обычно религиозные люди стараются перед главнейшим христианским праздником искупить совершенные грехи, совершить как можно больше добрых дел, чтобы очистить душу. Дела эти разные могут быть: кто-то отчаянно молится, кто-то самобичевание практикует, очищая заодно и тело, кто-то помогает бедным, ну а кто-то умудряется совмещать. Всего год назад, попав под влияние Отца Дайодора, крайне религиозным человеком стал Пьер Сеньер, до того уделявший вере не слишком много времени – обычно пару молитв в день. Но Сеньер был слишком занят, чтобы помешаться на религии. А вот Жероним Лабушер, зависимый от божьей воли с самого своего рождения, ежеминутно думал о создателе. Одно время Бога ему заменял Сеньер, приютивший, откормивший, давший работу и большое влияние. Теперь Сеньер стал заменять скорее дьявола, а Бог стал Богом в привычном понимании. Все события, произошедшие в цирке за последние месяцы, негативно отразились на сознании и здоровье Лабушера: он постился, и это вполне понятно и приемлимо, но последние дни потреблял вовсе одну только воду. Выглядел он ужасно, чего скрывать. Некогда прекрасный внеземной королевич, полностью белый, без единой морщинки в пятьдесят лет теперь высох, будто не хотел больше жить. Резко проявились морщины на шее и руках, сиреневые глаза выражали печаль и боль вместо прежней таинственной жизни. В обеденное время он по обычаю обходил свой «квартал» и помогал уродцам, выслушивал их, утешал, ремонтировал сломанные объекты инфраструктуры.
15 апреля он полдня провозился при постановке шатров по просьбе нескольких уродцев. Закончив это дело, он посетил братскую могилу, где был похоронен прах каждого погибшего, после чего вышел в центр «квартала» и несколько минут слушал крики стачечников. «Вот, к чему мы шли, оказывается», – пронеслось в голове у Жеронима. После бойни в «квартале» уродов о нем никто не вспоминал. Словно и не было никогда его, словно не стоял он у истоков Апельсинового клуба и не разрабатывал план по провокации сотрудников на стачку. Может, так получилось из-за чрезмерной впечатлительности Лабушера, либо же так показалось Моррейну. Сам Жероним себя чувствительным не считал, но не мог продолжать активно участвовать в подготовке восстания после того, как увидел столь огромное количество смертей. К тому же потери связи с клубом способствовало закрытие «квартала»: никому нельзя было выйти или войти, единственный проход круглосуточно охранялся надзирателями. Крики напоминали Жерониму о проделанной работе, но не вызывали восхищения, скорее – заставляли мучиться. Потому долго без дела, способного отвлечь от непрекращающейся стачки, находиться на воздухе он не мог. Возвратившись к себе в шатер, он застал внутри Вильфрида.
– Чего тебе? – слабым голоском спросил Лабушер, подойдя к столу.
Налив себе в стакан из графина немного воды, он дрожащими руками взял стакан и сделал один резкий глоток. Еще раз посмотрев на Вильфрида, он нервно повторил:
– Ну говори же, Вильфрид! Чего тебе надо?
– Доложить, месье, – робко сказал Вильфрид и подошел ближе.
– Ну докладывай быстрее, мне нехорошо, – проворчал Жероним и сел на стул у небольшого бюро.