— Мистер Лемешев сказал — в процессе учебы, а не вот прямо сейчас, — улыбнулся со своего места Чед. — Так что думаю сегодня тебе ничего не грозит.
— Что возвращает нас к процессу учебы. Которой я лично уже бояться начинаю.
— Сожрут тебя там, — брякнул Сима. — Или нет, выебут…
— Господин Бехерович, считаю, вам не помешает спецкурс по литературе, — очень спокойно оборвал его речь Лемешев. — Эвфемизмы определенно обогатят вашу речь.
— А я что, не правду сказал, что ли? Девчонок в группах нет, институт черт знает где, того нельзя, сего нельзя…
— Симеон Давидович, я бы вас попросил поделикатнее подбирать выражения, — тихо-тихо попросил Лемешев.
— Не то что?.. — нехорошо прищурился Сима.
— Ничего, — улыбнулся Александр, возвращая все свое внимание Роману и Чеду.
Сима отвернулся. К горлу подкатила дурнота. Горький привкус желчи во рту, перед глазами плывут и скачут швейцарские виды. В очередной раз повернувшись в салон, он не сдержался, запрокинул голову на спинку сидения и застонал, прикрывая глаза. Стало только хуже. Реальность закружилась в «вертолетах», а в следующее мгновение на лоб легла прохладная ладонь. Тяжелая. Широкая и восхитительно прохладная.
Ему в руку сунули шуршащий бумажно-вощеный пакет. Определенно для побочных продуктов непереваренной жизнедеятельности. Или неудавшейся? И еще тонко и хорошо запахло можжевельником.
— Дышите, господин Бехерович… дышите.
— Кажется, я понимаю, почему дисциплинарные взыскания не предусмотрены, — пробормотал Рома, темнея лицом и не спуская глаз с Лемешева и Симы. На языке явно вертелся какой-то вопрос, но озвучивать его он не торопился. — А вы не особо любите неправильный русский, господин куратор, да? Или если художественно, то можно?
— Можно просто Александр Владимирович, — бросил на него беглый взгляд Лемешев. Он стоял за спинкой сидения Симы и аккуратно касался ладонью его лба. — Ругань, господин Силиверстов, ругани рознь. Мне нравится когда человек виртуозно владеет навыками коммуникации. Пусть даже очень неформатной.
— То есть можно, — «перевел» Роман и хмыкнул. — А вы точно Александр Владимирович? А то у меня был знакомый Сергей Михайлович, по паспорту — Севлюджин Мевлюдович.
— Самый что ни есть настоящий, — усмехнулся Лемешев.
Сима слабо трепыхнулся, и куратор отнял руку от его лба и вернулся на свое место, с удобством устраиваясь в кресле.
— Пора требовать с вас список того, чего вы еще не любите… Александр Владимирович, — Рома закинул ногу на ногу и чуть сполз по сидению, когда машину качнуло в повороте. — Огласите?
— Дети, — восхитился тот. — Цветы жизни…
— Долго нам еще ехать? — сглотнув, наконец поинтересовался Сима. Очень тихо и очень вежливо.
— Полтора часа, — ответил господин Лемешев. — И отвечая на ваш вопрос. Не записывал, уж простите. Как-то не доводилось раньше. Но личные табу возникают когда этого совсем не ожидаешь. Вы бы отдохнули с дороги.
— Полтора? — Ромка удивился. — Туда, где наверняка ни выпивки, ни девушек? Кстати, а сколько времени учеба идет? Ибо пять лет целибата — это перебор. С учетом отсутствия «дисциплинарных мер», слова нашего штатного Серафима станут пророческими. Для кого угодно.
— Я. Не. Серафим! — выцедил Сима за малым не по слогам.
— Четыре года, — приоткрыв один глаз, вместо преподавателя ответил англичанин. — Это в договоре написано было. Один год специализации, если решишь продолжать обучение. Один год магистратуры.
— Поверь, лучше сразу стать ангелочком, чтобы потом тебе не прилепили что похуже, а предпосылки есть, — почти доверительно сообщил Симе Рома. — И морду всем не набьешь. Поверь, у меня опыт в этом большой, — усмешка на секунду стала горькой. — Спасибо, Чед. Даже четыре года — это сильно круто.
— Круто, — согласился Шеннон. — Но мы как-то из положения выходили. Я закончил закрытую школу. Только для мальчиков. Почти кадетский корпус. Не могу сказать что совсем уж плохо было, — он ухмыльнулся, стянул с волос резинку и снова прикрыл глаза. — Плейбой, душ и физические нагрузки. Почувствуй себя спортсменом перед соревнованиями.
— В самый расцвет полового созревания? — Рома подозрительно сузил глаза, одаривая парня очень долгим и внимательным взглядом. — Не смеши мои подковы. Тем более в твоем случае. Я не пытаюсь тебя обидеть, всего лишь констатирую то, что ты очень красивый. И вряд ли желающих тебе помочь не было.
— Были, — просто пожал плечами Шеннон. — Вопрос в другом: нужна ли была мне такая помощь.
— То есть ты у нас тот несчастный, которому проблему решить надо? — глубоко вздохнул Сима.
— Почему же проблема? Я это проблемой не считаю. К тому же, я католик. И для меня секс до брака это табу.
— Ну, если ты пережил свои шестнадцать и остался девственником, тогда точно не проблема, — Рома не улыбался. Только в глазах бесились черти. — Уважаю веру и тех, кто ей следует, но без фанатизма. Ты не будешь пытаться склонить нас принять католицизм?
— Я не странствующий проповедник и не миссионер, — улыбка у Чеда была хорошая. Мягкая, очень уверенная и спокойная.
