Кунимицу Санада или Кот — слишком высокий для японца, невероятно гибкий азиат-полукровка, плавный, но при необходимости — невероятно быстрый. Впрочем, другого ждать от одного из сильнейших «хроников» и не приходилось. Темноглазый, темноволосый, с одной седой прядью на левой стороне головы. Его трудно было назвать особенным красавчиком, но взгляд он притягивал несомненно. И до группы всегда и везде был «сам по себе». Как истинный кошачий очаровывал всех и каждого, но никто из очарованных не мог похвастаться тем, что оказался к нему ближе остальных.
Михновский Анжей или Сказочник читал. Много, часто, мифы, легенды, сказки, фэнтези, отдаваясь своему занятию до конца и полного погружения. Впрочем, он все делал так, до самого конца. И даже для Оракула казался слишком рассеянным и погруженным в мир фантазий. Но решивший так был бы очень удивлен, узнав, что возможности его были почти безграничны. Отлично развитая фантазия давала ему преимущества, позволяя видеть дальше, глубже, разбираться в нитях так, как редко кто мог. Обладатель всегда немного растрепанных русых волос, смеющихся светло-серых глаз с поволокой и родинки на самом кончике носа — он нравился всем без исключения за то ощущение сказочности и волшебства, которое окружало его всегда, словно кокон.
С Сайбером все было одновременно и проще, и сложнее. Найденный где-то в далеком селе холодной Сибири — для остальных Ваня или Айвен Шелехов долгое время был почти экзотикой. Мало кто мог соперничать с ним по отстраненности и холодности взгляда, резкости суждений и многозначительному молчанию. Широкоплечий, узкобедрый обладатель копны темных вьющихся волос и неожиданно тяжелого, пронзительного взгляда — он очаровывал голосом. Глубоким, чуть рокочущим, обволакивающим, проникающим до самого позвоночника, ловящим в свои сети без разделения на возраст и пол. Из него бы вышел отличный певец, но судьба распорядилась иначе, и оператор из него вышел не хуже.
Обычно от таких, как Матей Коста или Казанова — отлично знающих о собственной привлекательности, умеющих ценить и подавать себя, шутить и увлекать, мало чего ждут. Но высокий короткостриженный блондин этот стереотип разрушал легко и быстро. Всегда одевающийся стильно, модно и роскошно — он и во всем остальном был верен себе. В его жизни всегда был такой же стильный порядок и все по полочкам, взвешено, измерено и подписано. Он знал все обо всех, умело пользуясь этим своим знанием, манипулируя окружающими с виртуозностью опытного кукловода. Но его настоящим мало кто видел и знал. И что скрывалось за роскошной улыбкой — маленький обиженный ребенок или холодный циник… Впрочем, одни его возможности материалиста заставляли считаться с ним.
Каким образом эти такие разные и невозможные уже не подростки, а молодые мужчины сумели стать тем, кем стали — оставалось загадкой.
Шальная расстрельная парочка после легкого устного внушения была отправлена от греха подальше. Господин Лемешев глубоко вздохнул и улыбнулся, провожая взглядом уныло плетущуюся парочку. Прекрасные дети. Цветы жизни. На могилах преподавателей. Они сами были такими же. Когда-то. Очень давно. Целую жизнь тому назад.
— Рад тебя снова видеть, — Агейр на него не смотрел. Рассеянный взгляд парил где-то над вершинами, укрытыми снежными шапками.
И снова это чувство: будто изнутри, откуда-то из-под диафрагмы силится прорасти та самая алая ниточка, что некогда накрепко связывала их. Рвется вперед, проламывается сквозь жесткие прутья ребер, сквозь кровящую плоть и обессилено повисает, потому что между ними непреодолимое. Шрамы. Там, где жило и билось одно сердце. Одно на всех.
Рад. А ведь и впрямь рад. Лет десять прошло? Мимолетные кивки при редких встречах не в счет. Они не говорили даже когда господина Лемешева назначили в Швейцарский филиал.
Слишком болезненными были даже разговоры. Невозможность чувствовать, невозможность дышать, невозможность быть одним целым. Горькие калеки. Боль эту до дна не вычерпать. И следов не стереть. Такое не забывается…
— Я тоже, Гейр, очень, — и это истина. Какой бы странной она ни была.
— Сегодня Деймос вернулся из отпуска, — негромко бросил Линдстрем, все так же глядя куда-то в запределье. — Он куратор у твоих мальчишек… по крайней мере у шестерых из тех, кому ты читать будешь.
— Мне об этом не говорили, — Александр зажмурился, а потом резко тряхнул головой. — О том, что он преподает здесь.
— Они не считают это необходимым, — обронил норг. — Сообщество принимает решение, а мы как всегда должны их выполнять. Ты же знаешь.
— Знаю, — кивнул Лемешев.
Вот только как сделать эти несколько шагов теперь, зная что Деймос здесь? Волоокий мистер Амфимиади здесь. Снова дрогнуло внутри. Сжалось, забилось с новой силой. Рванулось, причиняя невыносимую боль. Такую, от которой захотелось сжаться в тугой комок и завыть.
Вместо этого господин Лемешев роскошно улыбнулся.
— У нас потенциальная проблема. Мистер Шеннон.
— В теории это проблема Деймоса. И твоя, — усмехнулся преображению Агейр.
— Вот только я преподаватель Введения.
