Еще раз маршрут: подземка, там воды сейчас по щиколотку и ливневая канализация не справляется. Ну так мы ж не Токио! Выход, пробежка по рынку, собаки тоже попрятались, так что нестись следом и лаять не будут. Главное чтоб молнией не приложило… сука-сука-сука!.. Третья платформа и привет сухой салон и «Радио Шансон». Так. Не будет людей у самой двери, потому что двери поснимали, а ветром воду гонит еще основательней. Не будет собак. Не будет тачек под ногами. Давай, на старт и гоу-гоу-гоу!..
Сима нырнул в переход, загребая грязную мутную воду ногами. Душно. Людей столько, что многим стоило побеспокоиться о сумочках и кошельках. Стремительный взлет по ступенькам, глоток холодного воздуха и горсть ледяных капель в лицо. Седые космы дождя метут город. И лихо метут. Поваленных деревьев столько, что назавтра коммунальщики замахаются это все пилить и растаскивать. Ладно… бегом, Егерь, бегом.
Он несся вприпрыжку, петляя, как ополоумевший заяц, между брошенных деревянных поддонов, раскисших картонных лужиц, поднимая тучи брызг, несся к остановке, прямо к завернувшему на третью платформу ярко-канареечному бусику, приветственно распахнувшему двери, и серый непрошенный ливень нещадно полоскал его, превратив задорные кудри в вермишель из бомж-пакетов.
— Ну круто, чувак… — пыхнул в его сторону сигаретой водила. Сима был первым. Следом за ним в маршрутку нырнули еще трое парней и две девушки, погромыхивая жестяными банками в «винтажной» авоське.
День удался, чо…
Глубоко внутри точно тренькнула оборвавшаяся струна.
Он ненавидел «День сурка». Самый идиотский фильм, который только могли снять в Америке. Ненависть появилась с первого просмотра и жила в нем до сих пор. Вряд ли что-то еще настолько могло зацепить почти уличного мальчишку, выращенного дедушкой с бабушкой. Для него время всегда было странной субстанцией, чем-то напоминающей карамель. Чуть разогрей — и она станет подвижной, пластичной. Оставь в покое и холоде — застынет, превратившись в мертвый камень.
Когда умер дедушка — Аян обрил правую сторону головы, послал учителя в колледже подальше и в первый раз напился до беспамятства. Он не знал, что делать с собой и тем ощущением, что поселилось внутри. Он жил, дышал, ходил, ел, но словно наблюдал за собой со стороны. Когда вслед за дедом ушла бабушка — он сломался, вернувшись к себе прежнему. Стеснительному, пугливому парню, боящемуся людей и близких отношений. Он хотел вырваться из ощущения красных флажков, которыми окружают волка, когда хотят его загнать. Он не знал, что ему делать со своей жизнью, не видел своего будущего и все, что у него по факту было — это он сам и его никому не нужная жизнь. И немного накоплений, оставшихся от дедушки с бабушкой. При условии жесткой экономии он протянул бы меньше года, но даже этого у него теперь не было. Он сам впустил вора. Сам открыл дверь милому очаровательному мальчику, который — как думал и надеялся Аян — сможет вернуть его в реальность. Только «милый и очаровательный» пришел не один. И то, что делали с ним, он старался не вспоминать.
Когда это было? Ксо, почему он никак не может вспомнить? Час назад? Неделю? Может, месяц? Жизнь словно превратилась в так ненавидимый им «День сурка». Изображение перед глазами стало странно подрагивать, реальность — сужаться до крохотных кадров, идущих вереницей по кругу. Вот он пьет чай. Вот он смотрит новости. Вот снова пьет чай. И вкус такой же, и даже листья той же формы, а новости эти он уже слышал. Дежа-вю, от которого начинало уже физически мутить. Улица и ее шум показались отличной идеей. Но он не смог сделать и шага дальше подъезда. Такое ведь уже было. Или нет? Аян с силой зажмурился, тряхнул головой, но стало только хуже. Мир дрогнул, закачался, и даже подхватившая его чья-то рука не заставила его вернуться.
— Еще немного — и мы бы опоздали, — голос был незнакомым и раздавался словно откуда-то очень издалека. Но его держали, и Аян был благодарен, так как мир прекратил свое вращение. И он вцепился в голос, в слова, даже не понимая их истинного смысла, хотя с английским у него всегда было хорошо. — Он почти замкнул себя во временное кольцо, из которого его никто не смог бы вытащить. И хорошо, если один, а не вместе со всем Токио. И почему, интересно, о его существовании мы узнали только, когда начались возмущения?
— Он не был в списках, господин Арестов. Никто не знал, что он на это способен.
— Я бы сказал, что японский филиал совсем сдал, но в последнее время ошибки с идентификацией случаются все чаще. А парень — стихийный хроник, причем довольно сильный, иначе не смог бы за такой короткий срок создать кольцо. Кто он такой? Родители, семья?
— Никого. Вернее, есть где-то родители, но он их никогда не видел. Мать родила его рано, от студента, с которым училась. А потом сбежала с каким-то очень богатым японцем, оставив сына своим родителям. Господин и госпожа недавно умерли, так что у парня никого не осталось.
