— В общем, думала все — как жить дальше, не знаю. Домой прихожу вечером, сяду на кухне, вроде как надо что-то делать, а мне худо, руки не могу поднять. И так каждый день. А позавчера вечером встретились в кафе, на окраине, в Купчино… Он мне: «Я все продумал. Твоя квартирка оформлялась в браке, моей дуре предки тоже недавно купили трешку на Елизаровской, триста метров от метро, купля-продажа на жену оформлена. Мы с ней не в разводе, так что с жильем все получится и с твоей, и с моей стороны. На трешку в Мурино вполне. Твой будет приличные алименты платить; я все пробил, зарплата белая. Упрется, найдем способ, что б сработало. Ты в недвиге, так что что-нибудь определим. Старшего твоего можно в Кронштадт в кадетское училище отдать, уже не маленький, восемь лет. Там сейчас очень круто стало — полный пансион; от понедельника до пятницы, по желанию может и на выходные оставаться; кормят до отвала, и казармы теплые, форму выдают. Костя из убойного с Каменностровки своего отдал, говорит, супер. Мелкая пока пусть подрастет. Короче, все неплохо, можно попробовать. Думаю, не пропадем». Смотрит на меня, веселый такой, весь на подъеме. А я слушаю и чувствую, как в груди все сжимается. Вроде как это он, все тот же, что и несколько лет назад, а вроде как совсем другой человек. Я все всматривалась, девчонки, все смотрела, во все глаза… старалась найти, где же тот, без которого даже дышать было невозможно. А его и нет уже. Понимаете?! Нет его, оказывается. Ничего не осталось. Хотя нет, осталось, конечно. Только моего старшего надо сдать в военный детдом, а потом и младшую через пару лет — еще куда-нибудь. И зажить счастливо вдвоем, в Мурино, в на халяву доставшейся квартирке. Вот так вот, девочки… Больше и сказать нечего.
Ирка на последней фразе громко выдохнула:
— Фу, слава богу. Я уже заволновалась, черт подери. Ну и напугала, Женька. Вот так и закуришь, блин! Конечно, нет этого человека. Потому что и тогда, в прошлом, это был просто мент, со всеми вытекающими. Дорисованный тобой персонаж, с реальностью имел мало общего, а теперь и подавно. Ментовка есть ментовка, а годы идут.
— Нет, Ирка, он был. Я помню, как глаза у него светились. Помню, как он был счастлив.
— И что, тот самый счастливый человек мог такое говорить?
— Нет, не мог.
— Ошибочка. Тут даже не в ментовке дело. Это и есть самая настоящая личность, один и тот же мужчина, и теперь, и семь лет назад, ясно? Не каждый, в конце концов, пойдет в уголовку работать; надо быть человеком определенного склада, особенно на современном этапе развития России-матушки. Но это другая тема. Короче, Женька, кончай убиваться. Все банально, розовые очки на пике гормональной активности никто не отменял.
— Может, и так, не мне судить… Просидела в тот вечер с ним до темноты; гуляли по улицам, планы строили. Шла и представляла: это я с другим, с тем самым человеком, из моих воспоминаний, и хоть на этот вечер мне останется то чувство, из прошлого. Под локоть его взяла, прижалась… У него такие плечи, девочки… Потом изобразила, что мне из дома звонят, машину поймала. Утром написала ему всякой хрени, про какие-то неожиданные обстоятельства, проблемы с мужем или что-то еще, не помню… да он не дурак, все понял. Так что вот и все.
Ирка к этому моменту окончательно убедилась: опасности для нашего маленького благополучного социума нет никакой. Как говорится, пролетело прямо над головой и никого не задело, посему Асрян спокойно встала из кресла и снова затеяла варить кофе. Одна минута тягостной тишины, нарушенной приглушенным Иркиным смехом. Она стояла у кухонной плиты, к нам спиной; засмеялась, а потом повернулась и сказала:
— Девчонки, а знаете, как французы называют женский оргазм? «Маленькая смерть». Little death! Жалко, не знаю, как по-французски… представляете? Не в бровь, а в глаз.
Женька вряд ли слушала Иркины всплески психоанализа, а я почему-то разозлилась. Возможно даже, в первый раз в жизни я очень разозлилась на Асрян. Я сидела неподвижно и чувствовала, как все сильнее и сильнее холодеет тело, руки и ноги становятся деревянными, неживыми.
Ирка прибавила громкости:
— Так, девочки. Пьем кофе. Женька, я тебе сейчас рецептик подгоню, новые антидепрессанты, очень гуд. И попробуй не пить! Я все равно увижу, если захалявишь, понятно? И вообще, все хорошо, и не просто хорошо, а как нельзя лучше. Возражения есть?
Никто не возражал. Как можно возражать против очевидного? Минут через двадцать подъехало такси, я сгребла Женьку в охапку, кое-как напялила на нее пальто и потащила на улицу. Посадила на заднее сиденье, сама села рядом. Слава богу, она больше не плакала, а у меня началось позднее зажигание — тяжелый отбойный молоток наконец-то вырвался наружу.
— Женька… так что же получается, ничего не было? Только иллюзии? Получается, не было любви?
Женька говорила тихо, почти шепотом:
