И тогда она исчезла полностью

Мама заваривает чайный пакетик в кружке. Папа застегивает куртку. Тео бросает мячик своей маленькой белой собачке. Ноэль перелистывает домашнюю работу Элли, поправляя очки на носу. Дом, который семья Мэк однажды арендовала на острове Уайт. За забором в поле стоит бледно-коричневый пони и ест из рук яблоки. Поппи на кровати Элли – малышка лежит на спине, складывая буквой «о» красный крошечный ротик. Ханна вертит головой из стороны в сторону, и длинный, до талии, конский хвостик вращается у нее над макушкой, как пропеллер. И вдруг – похороны Элли. Мама рыдает. Папа рыдает. На крышке гроба, будто комья земли, лежат трупы хомяков.

Элли видит, как всплывает над гробом.

Видит, как поднимается все выше и выше.

Внизу видит комнату, свое последнее пристанище. Диван-кровать. Грязные, нестираные простыни, скомканное пуховое одеяло. Пластмассовые клетки, заполненные смертью. Мусорное ведро, переполненное пустыми пакетами из-под чипсов. Засоренный унитаз с коричневыми потеками, состоящими из ржавчины и бактерий.

Элли скрестила руки на груди.

Закрыла глаза.

Позволила себе воспарить высоко-высоко, и там, в небесах, почувствовала, как ее кожи касается облако. Потом мама крепко обняла Элли, и та ощутила мамино дыхание на своей щеке.

Когда Поппи было года два или три, я решила продать права аренды моего дома. Ты изредка давал мне немного на ребенка, но я была слишком горда, чтобы просить у тебя больше, да мы никогда и не говорили о деньгах. Но я была бедна в то время, Флойд. По-настоящему бедна. Работать я могла, только когда Поппи была с тобой, то есть всего лишь половину времени. Потому и выбрала такой способ – большой трехэтажный дом не был нам необходим. Мы обошлись бы и маленькой квартиркой.

Но я, конечно, помнила, что есть огромное препятствие.

Та чертова девчонка.

В какой-то момент она испустила дух. Когда точно, не знаю. Но скажу тебе, это было к лучшему. Да, именно так. В газетах писали, что поиски были прекращены. Мне стало ясно, что Элли считают беглянкой. Поэтому я решила сымитировать ее побег.

Я сохранила сумку, с которой она пришла ко мне домой. Не правда ли, это доказывает, что я намеревалась дать ей уйти, то есть я не была совсем уж плохой. Я достала из ее сумки ключи и когда увидела, что мать вышла из дома, а в руках у нее надувной жилет для плавания, то вошла через черный ход, взяла кой-какие вещи, которые, как я думала, девочка взяла бы с собой, если бы и вправду направлялась за границу: старый ноутбук, немного налички, пару подсвечников, которые в принципе она могла продать. Мне всегда нравились те подсвечники – они стояли на пианино возле стола, за которым мы занимались математикой. Однажды я восхитилась ими, и девочка сказала, что надо бы отправиться на Antiques Roadshow[53] и узнать, сколько они стоят.

Еще я взяла торт. Когда я увидела его, то вспомнила тот день, когда славная мать девочки принесла нам два куска еще теплого шоколадного торта вместо шикарных булочек, и девочка спросила: Его испекла Ханна? Мать ответила: Да. Только что. Элли повернулась ко мне: Моя сестра делает самые вкусные в мире торты. Вам никогда не удастся съесть шоколадный торт лучше этого. Не помню ни сам торт, ни то, был ли он лучшим в мире, но помню лицо девочки, когда она сказала мне это. Предвкушение сияло в ее глазах, а потом его сменило откровенное удовольствие, с каким она ела тот торт.

Все это довольно странно. Я имею в виду мое отношение к девочке. Ты знаешь, Флойд, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю дни, когда занималась с ней математикой, то чувствую уверенность, что все это мне пригрезилось. Клянусь, теперь я и понятия не имею, вообще никакого, что же такого видела в ней.

В конце концов, она была просто девочкой. Как ни крути, но так оно и есть.