Я несколько раз глубоко вздохнул, закрыл глаза, пытаясь сдержать и унять гнев и ярость, чтобы придать своим словам тихую мощь солнца на заре, грома вдалеке, вечной неотвратимости очереди мгновений одного за другим, тот знак могущества, который не требует демонстрации силы, а только её присутствия.
— Прощай, — торопливо бросила она, лихорадочно оглядываясь по сторонам.
Но я невозмутимо говорил.
— Правда, я мало знаю, но порой я обретаю способности, которых не объяснишь: словно я на доли долей секунды оказываюсь над пространством и временем и вижу мир с начала и до конца. Это происходит чаще и чаще. Могущество моё возрастает и, если сосредоточиться, — я сконцентрировал волю и отбросил тюрьму собственного "я" прочь, превращаясь из субъекта в объект, из актёра в зрителя, казалось, я поднимаю свой взгляд, годами направленный под ноги, вверх к бескрайнему небу бытия и небытия, мой голос превратился в шёпот, притягивающий Машу ко мне, чтобы лучше расслышать мою речь, я зашептал, — я вижу, я слышу, я знаю твои мысли…ты торопишься: ждут…нет…ждёт….он….всё идёт по плану… пока я не догадаюсь…оно приходит…он боялся…предупреждал — не слушать меня…бежать…бежать… я могу удержать тебя, Маша, подчинить твою волю… Сядь.
Она послушно села.
А её глаза зияли, как две чёрные-пречёрные бездны.
Я продолжал.
— Ты остаёшься.
— Я остаюсь, — механически повторила она.
— Ты подчинишься.
— Я подчинюсь, — согласилась она.
— Ты поверишь в меня.
— Я…
Прогремел телефонный звонок, я невольно отвлёкся.
Маша воспрянула и заехала локтем мне в солнечное сплетение. Я повалился на пол, а могущество схлынуло прочь, оставляя после себя бездну в душе и пропасть слабости и забытья. Телефонный звонок проводил меня в никуда…
…Не знаю, сколько длился тайм-аут, но, когда я открыл глаза, Маши уже и след простыл.
Она в сговоре не знаю с кем, Олег оказался прав.
Враг или друг этот некто?
Уж и не знаю.
Эх, кабы знать заранее о грядущем прозрении и силе и ею не пользоваться: теперь же Маша так напугана, что никогда не вернётся.
Я так ослабел, что даже мыслей, чтобы встать не возникало. Эйфория полной расслабленности пастью снежной пены бурлила внутри, омывая камень всепоглощающей воли ватными вихрями холода и покоя.
Мысли сами собой возникали и пропадали.
Телефон продолжал звонить.
Или звонил снова?
Я с ясностью осознал, что не добился бы от Маши того, чего хотел. Можно было её заставить сделать что угодно, но только не поверить. Вера — стремление, неподвластное убеждению, а, напротив, сугубо добровольное. Но можно было бы вынудить Машу раскрыть карты и предотвратить те глупости, которые она собиралась совершить.
Я проиграл, но и продвинулся на шаг вперёд.
Телефон продолжал звонить.
Я осторожно поднялся, сел на диван, дотянулся до трубки:
— Кто?
— Наконец-то, это я Олег, беда!
— Какая беда? — я затряс головой.
— Виктор исчез! — кричал Олег в трубку.
— Как исчез? Где исчез?
— Его нигде нет!
Я напряг память:
— Который час?
— Восемь без десяти.
— Восемь чего? — уточнил я, а за окном свирепствовал ливень в сумерках не то утра, не то вечера.
— Ты что! — кричал Олег в трубку, — нажрался, что ли? Вечера!
— Олег, приезжай немедленно, я… мы с Машей поссорились, она меня накаутировала и сбежала. Сам я вряд ли смогу по дождю, приезжай на машине, вместе подумаем, как поступить.
— Буду через час, жди, — он замолк, и я положил трубку.
На диване лежать было удобно, и я полностью расслабился, предвидя будущие напряжения и духа, и тела.
Меня ждал мой час.
Час отдыха.
Час слабости.
Час дождя.
Час беды.
Час победы.
Час ненависти.
Час любви.
Час сна.
