— Глупенький, я о твоей душе.
— Я читаю, медитирую, духовно расту, я готов к бою и душой, и телом.
— И не об этом.
— Тогда о чём?
— О любви! Где это начало в тебе? Где ты его потерял? Забудь о безопасности, о смерти, о жизни, получи радость и счастье!
— Это напоминает слова Олега, — предостерегал я.
— Пусть! Когда пробьёт твой час, ты должен знать, что самое главное ты испытал, самое вечное изведал! — странно было слышать подобное от Маши.
— Почему ты думаешь, что я не изведал?
— Как мужчина — нет.
— Разве я могу ставить под угрозу нас, даже ради любви?
— Неужели ты не влюблялся? Неужели безрассудство не захватывало тебя ни разу? — дивилась она в ответ.
— А тебя? — настораживался я.
— Ах, вечно, ты настороже! Всегда трезв и натянут, как тетива. Ты струной поёшь и вибрируешь в урагане угрозы и уничтожения, будучи преградой этому ветру, этому потоку, разрезая его самим своим существом! Но ты ни разу не порхал в нём мотыльком и пёрышком, лёгким и поэтому неподвластным силе тяжести, податливым и поэтому неподвластным ветру, потому что летишь вместе с ним, и даже поэтому не чувствуя его! Чтобы победить, надо отказаться от борьбы! Надо не верить. Не ве-рить, — последнее слово она повторила по слогам, — а ты…
У неё не хватило слов.
— Скольких ты любил до меня? Двух? Трёх? Ради чего? Нет, не ради любви или новой жизни, а ради информации, и подкованности. Ты должен был знать, что такое любовь, для того, чтобы в решающий момент, никакая неожиданность не внесла возмущений в твой всемогущий дух и не поставила под угрозу победу.
— Что ты несёшь? Ты что, споришь?
— А что, нельзя? — я сидел в кресле, а она у меня в ногах на ковре, но как она умудрялась смотреть на меня свысока снизу-вверх… как ей это удавалось?
Я тогда пропускал мимо ушей её слова, не расслышав мотива радости, молодости и всеобщей беспредметной любви всего ко всему. Даром ли её окрестили Марией, как Богородицу? Может быть, это знак? Нынче я предчувствую её собственный путь, по которому она пошла. А если не она должна была поверить в меня, а я в неё? Я столько раз пытался! Столько тысячелетий! Что уже и не могу вспомнить, что было, что будет, а чего ещё не было? Не пробовал ли я этот путь?
Я и то, что сегодня одержало победу — мы — шахматы на доске, мы — сама доска, мы — сами игроки, мы — само время, мы — сама игра, мы — сами воплощение правил, белых и чёрных квадратов.
Но помнят ли фигуры прежние игры?
На этот раз во мне не доставало любви?
Вдруг Маша оказалась права?
