Я последовал его совету.
— Смотри, твоя божественность возрастала по экспоненте до нашего с тобой пакта о взаимопомощи.
— Да, — согласился я.
— Здесь от тебя ушла Маша и я начал снабжать тебя транквилизаторами, что ты видишь?
— Божественность прекратила рост.
— Мало того, вот — она падает! Только здесь начинается слабый рост, когда ты заподозрил неладное, потому что твои приступы ясновидения прекратились.
— Остаётся смириться с твоей гибелью?
Слов не осталось, злоба требовала выхода, но выхода не было.
— В шахматах это называется «вилкой», к тому же графики, — Олег печально вручил мне ещё один, — а это мой, видишь, здесь число.
— К дьяволу графики!
— Нет уж, я слишком многим заплатил за их расшифровку, изволь не отклонять мою жертву, — еле слышно прочеканил Олег. — Здесь полная расшифровка за исключением черновиков и некоторых частей текста, я намеревался закончить это позднее, но не успею. Сам доделаешь, прими это как мой последний дар.
Я взял его тетрадку и торжественно провозгласил:
— Я принимаю, Олег, и знай: когда бы я ни победил, ты разделишь победу со мной, в каких бы глубинах бытия и небытия ты бы ни находился.
— Ловлю на слове, — грустно усмехнулся Олег.
— Что ты ещё хочешь от меня, мой верный друг? — спросил я напоследок.
— Я хочу умереть в Ленинграде. Помоги мне добраться туда, — устало попросил он.
— Помогу, но зачем? — изумился я. — Почему?
— Мактуб такой, — странно ответил Олег, я даже и слова-то такого не знал.
Прощание не было долгим.
Мы обнялись, и он вышел прочь.
За окном двигатель его автомобиля взвыл… взвизгнули шины. Олег просигналил три коротких раза, и след его машины простыл. Все светофоры на его пути горели зелёным, все дороги были пустынны, все погони отставали, казалось сам бог направлял его машину, а полная луна освещала путь…
Через два дня я включил телевизор и в программе о происшествиях услышал удивительную историю: как московский водитель за рекордные шесть часов, невзирая на милицейские погони и кордоны, умудрился добраться дождливой ночью из Москвы до Ленинграда, где сбросился с моста в Неву. Я даже увидел, как извлекали краном искорёженные останки знакомого автомобиля. Не желая подробностей, я выдернул штепсель из розетки.
Вот какие дела… ещё несколько месяцев назад нас было пятеро.
А спустя несколько месяцев я остался один на этой планете.
Сколько мы уже вместе?
Впервые вы узнали обо мне двенадцать лет назад, когда я был восьмилетним мальчуганом, в том призрачном городке на Алтае. Нет, раньше, когда я был крохотным акробатом.
С тех пор вы узнали меня ближе.
Что думаете, мои воображаемые зрители?
Жалеете? Любите?
Или, напротив — ненавидите? Осуждаете?
Кто есть мишень всех этих чувств?
Я эфемерен и невозможен.
Однажды я сформулировал это так: я есть вспышка, я есть — и меня уже нет, а современная наука лаконично классифицировала описанное явление как волна. Для точек пространства волна мимолётна, а с точки зрения времени вечна.
Я такой, какой есть. И я остался один, говорить уже не с кем.
Кому из вас суждено увидеть меня?
А мне суждено запомнить вас, даже не зная: чтобы потом возродить в нашей новой вселенной. Оставьте благодарности. Не нужно семи заповедей. Нужна только вера. Даже если не будет и её, то я вывезу это бытиё на своих плечах. Осчастливлю всех и каждого, кто способен принять мой дар, и оставлю в покое всех прочих.
Одна беда.
Как бы ни была светла, счастлива, вдохновенна новая реальность, в ней будет изъян.
Я останусь один.
Нельзя любить бога.
Можно восхвалять, быть благодарным, восхищаться, поклоняться, привыкнуть, но не любить.
Любовь — это чувство равных. Любовь — самое непознаваемое и иррациональное, что испокон веков дано. Почему она так непонятна и противоречива? Не потому ли что является предтечею грядущего мироустройства?
Вдруг она победит в конце концов?
Не надеяться — страшно. Разочаровавшийся бог — что может быть бессмысленней?
ЭЛЬ боится исчезнуть.
Поэтому остаётся здесь и сейчас.
А я боюсь остаться без надежды на любовь.
Поэтому я не могу уничтожить ЭЛЬ и победить.
Маша боится той победы, за которую надо платить непомерную цену.
Александра боялась верить.
Олег боялся ответственности и хотел просто наблюдать.
Виктор боялся случайности, боялся меня, боялся за Машу.
Страх владеет каждым.
Он суть препятствие на пути вперёд.
Печаль переполняет меня в понимании, что мои враги вовсе не ЭЛЬ, не Маша, не Олег, не Александра, не я сам, а их страх и отсутствие веры.
Печаль, печаль, печаль…
Зачем я поссорился с ЭЛЬ?
Затем, что не могу в угоду её страху и своей трусости пожертвовать грядущей утопией. Сам принцип, лежащий в корне нынешней вселенной изъеден червоточиной страха, поэтому никто не сможет быть до конца счастливым. Если бы я был обычным обитателем этой вселенной, то, не раздумывая, обрёл бы желаемое, но я один из тех несчастных, в чьих руках изменить имеющийся ход вещей.
Печаль, печаль, печаль.
Извернуться бы так, чтобы провести всех вокруг пальца? Хитростью. Как делают уколы опытные медсёстры: раз — отвлёк пациента от страха — вуаля, и дело сделано?
Ой, не знаю.
