А после разговора с ЭЛЬ вдвойне актуальна проблема с Машей.
Если сдамся и умру, то позже Маша окажется исключена из борьбы, а любая попытка во время будущих реинкарнаций выйти с ней на контакт будет обречена на неудачу.
Однако ЭЛЬ молодец, трудно не восхититься, но её стратегия гибельна для нашей победы: пленение моих союзников только глубже загоняет связку Бытия и Небытия в тупик, в болото застоя, в патовое состояние ничьей.
Умирать, не забрав Машу с собой? Дудки!
Почему в корне допущенного просчёта вовсе не простое недоразумение, не рядовой просчёт, не ошибка, а мыслительный гений Виктора?! Не есть ли это первое свидетельство его предательства? Мог ли Виктор прийти к выводу, что наша победа — это эфемерная невозможность, ординарная утопия, красивый, но недостижимый идеал, и что, стремясь к нему, мы ослабляем нынешний ход вещей, отвлекая Эль от обустройства Бытия, отвлекая меня от устройства Небытия? Если бы мы объединились и вшестером сообща занялись проблемами Бытия и Небытия вместо того, чтобы строить замки на песке? Замки на песке?! А смерть тебе нравится, а, Виктор? А страх? Замок на песке — это то, что есть сейчас! Слышишь, Виктор! Сколько раз мы говорили об этом? Два мира: мир и антимир — это неустойчивая система. Сущности неизбежно будут скапливаться в одном из миров, нарушая гармонию. А устраивать Концы Света для равновесия, а выпихивать эти толпы то туда, то обратно — тебе нравится, а, Виктор? Два Мира — это устойчивое неравновесие. Они либо схлопнутся в конце концов в один, и мы вернёмся в первозданный хаос, — Ты против? Я тоже. — либо мы возведем Бытие в степень Небытия и получим что-то иное, невиданное. Ты сомневаешься, мой осторожный друг?
Ты хочешь тянуть эту лямку дальше?
Укреплять замок на песке?
Достичь локального минимума зла.
Того окончательного процветания, которое предшествует концу Света.
Если сегодня ты ставишь палки в колёса нашего будущего, побуждая отдать Машу в плен ЭЛЬ, то завтра ты, и вовсе посчитав моё уничтожение наименьшим злом, встанешь на сторону ЭЛЬ — и тогда я проиграю?
Думай, Виктор. Мы столько раз мечтали о новом!
Прежде чем уйти на покой, я не могу не рассказать о последней битве. Какими бы мотивами не руководствовался Виктор, но его стратегические и тактические построения обладают воистину божественной сущностью: они не просто многоуровневые, они…
Они, как японские сады камней: с какой бы стороны ни посмотреть на камни в таком саду, всегда будет один камень, который не увидеть. Таковы планы Виктора, в какой бы момент времени, из какой бы точки пространства и времени, с какими бы знаниями о реальности ни посмотреть на них, всегда их часть будет скрыта.
Льстить себе дело нехитрое, но скоро я опрокину своего чёрного короля и смирюсь с очередным проигрышем. Но прежде я обязан пройти след в след по тому же пути, который проторил Виктор, который потом повторил Олег. Я пройду по этим тропам иначе, с большим могуществом, чем Виктор, с большими знаниями, чем Олег, с большей верой, чем я сам.
И прощай, Маша.
Похороны Олега — это обрывок былого, с которым я хочу порвать. И порву, но сперва попрощаюсь.
Снова Ленинград.
В первый раз это была дорога безысходности.
Во второй раз это была дорога надежды.
Сегодня — это дорога прощания.
Ощущение необычной свободы от ответственности за всех нас было приятным.
Я никому ничего не должен.
Оглядываться и забегать вперёд больше не нужно.
Шагать в ногу не с кем.
Почему Олега похоронили не в Москве?
Ума не приложу, не я этим занимался. Когда я поинтересовался у родных, те нехотя ответили, что такова была его воля.
Не важно.
Тело хоронили в закрытом гробу, видимо, оно было изуродовано во время аварии. Момент для церемонии подходил как нельзя лучше: лило, как из ведра, ливневые капли были крупными и падали с остервенелостью, словно даже и не падали, а их швыряли сверху на наши непокрытые шапками головы. Дождь вонзался в разрыхлённую землю разрывными пулями, оставляя после овальные ямки.
Я поймал машину, и та еле двигалась через весь город к месту моей обычной ленинградской ставки. Хозяев квартиры следовало предупредить, но трубку никто не подымал.
Чтобы отвлечься от разных мыслей, я снова просматривал графики Виктора, которые уже не представляли никакой ценности, кроме исторической — оговорюсь, все, кроме моего собственного и Машиного.
Оптимизма они не прибавляли.
Согласно им, Маша проживёт ещё долгие годы, а я исчезну через четыре месяца: тогда мои поиски, должно быть, приведут к встрече с нашим таинственным недругом и к смерти. Вопрос моего проигрыша оставался вопросом времени, это понятно и без графиков.
— Приехали, — заявил шофёр, — ваш дом.
Непогода смилостивилась, уже еле моросило. Я расплатился и остался один на один с двором и домом. Было воскресение, середина дня, я подивился тишине и спокойствию.
Пройдя сотню метров, я пересёк сквер и направился к дому.
Дверь в подъезд распахнута настежь. Оттуда несло гарью и сыростью. Вместо того, чтобы зайти внутрь, я задрал голову — пустые, почерневшие вокруг рам окна выстроились снизу вверх. Дом выгорел.
