– Ты хороший сын. Алекс. Я очень рада это наблюдать. Ты неплохой отец. Но я больше тебя не люблю. Я не могу с тобой жить и обманывать себя. Моя любовь умерла в тот день и в тот час, когда я в ужасе билась в твоих руках, как пойманная рыба на удочке. Когда я не знала, что ты сделаешь дальше. Так вышло…
– Я никогда тебе не изменял! Никогда тебя не бил! Не пил и не просаживал где-то зарплату! Неужели мы не можем помириться?
Он смотрел в глаза с надеждой и ожиданием. Того, что я не могла ему дать. Даже если бы очень этого захотела.
– Можем. И помиримся. Но жить вместе мы больше не будем. Мы с тобой больше не семья…
Как ни удивительно, но именно эти недели, пока мы с мужем вместе помогали его матери встать на ноги, стали для меня решающими. Я больше не чувствовала к Алексу того, что чувствовала раньше. Не ждала его внимания, ласки. Сердце не екало, когда он вдруг неожиданно проявлял заботу, участие. Приносил нам в больницу вкусности, забирал у меня сумку на входе, чтобы не таскала тяжелое… Ничто во мне не откликалось на эти его приятные жесты. Ничто, кроме усталой признательности.
Поведение Алекса в мой день рождения срубило дерево моей любви к нему на корню. И остались одни воспоминания.
А может меня все еще будоражили ощущения, которые испытывала в костюмерной с Горским? Может я неожиданно поняла, что ничего подобного больше нет между мной и мужем?
Этого отчаянно жаркого томления, когда касание чужой кожи – все равно что глоток воды в знойный день. Мелкой дрожи от этого касания и ощущения – пусть весь мир летит кувырком. Потому что нет ничего важнее, ничего правильней этого мига. А все остальное – так, тлен.
Как бы то ни было, я больше не могла обманывать ни себя, ни Алекса.
Я не знала, закончился ли наш брак, когда он предал мое доверие, применив ко мне силу или же это случилось значительно раньше. Не понимала… Просто не могла разобраться. Но тогда, в тот момент все было слишком остро и горько.
И дело даже не в том, что Алекс причинил мне боль. Физическую, душевную – все вместе. Хотя, конечно, и в этом тоже. Дело в том, что он растоптал мое доверие.
Я много чего не понимала в муже, не приветствовала, но принимала. Потому что принимала его всего. Целиком. С изъянами и достоинствами. С проблемами и достижениями. С хорошими чертами характера и с плохими.
Но теперь я не могла принять его самого. В свою жизнь снова.
– Жасмин…
Его голос дрогнул, в глазах блеснули сдерживаемые слезы. И я с радостью осушила бы их. Но только не ценой собственной свободы. От нас и нашего брака, который мне больше не нужен.
Только не за счет своего будущего.
– Я просто больше не люблю тебя. Ты все еще отец Матвея. И если хочешь, можешь с ним видеться. Ты все еще не чужой мне человек. Но я не могу снова войти в одну и ту же реку.
Алекс поджал губы и какое-то время изучал мое лицо. Молчал. Переваривал. Что-то там себе думал.
Наконец, он тихо спросил:
– Это твое последнее слово?
– Да… – выдохнула я.
Алекс резко встал и прошелся по коридору. А затем вернулся и произнес.
– Хорошо. Если передумаешь, сообщи.
* * *
Часы сливались в дни, дни сливались в недели.
Горский понимал, что общения с Жасмин, встреч с ней остро ему не хватает. Также как еды, воздуха, сна. Можно спать по три часа в сутки, и оставаться на ногах, работать. Но чувствовать себя усталым, разбитым. Можно питаться корочками хлеба и обрезками мяса с костей. Но будешь постоянно ощущать голод. Можно дышать даже в горах, на вершинах, в разреженной атмосфере. Но самочувствие будет то еще…
Вот и сейчас Влад голодал по близости Жасмин, задыхался от того, что она далеко.
Мизерное деловое общение, которое выливалось в пару слов по вотсапу, все по работе, по делу, казалось Горскому теми самыми крошками хлеба, разреженной атмосферой, урывками сна.
А самым ужасным выглядело то, что Жасмин ощутимо от него отдалилась. Она ни словом не обмолвилась о страстной сцене в подсобке. Вообще. Ни разу.
Хотя бы возмутилась! Потребовала, чтобы Горский впредь держал себя в руках. Хотя бы даже сказала ему пару ласковых. Это дало бы понять Владу, что Жасмин не все равно. Что она переживает, скучает. Возможно, желает новой встречи.
Но Жасмин вела себя так, словно ничего между ней и Горским не случилось. Будто между ними не проскользнула искра. Да, черт! Там было больше искр, чем в костре!
Словно только Влад все это чувствовал! Каждой клеткой тела, каждым нервом, каждой частицей своей души.
Жасмин умудрилась пробраться под кожу. Вдруг просочилась внутрь Горского. И, уйдя, оставила там зияющую выжженную пустошь одиночества. Того, что Влад никогда прежде не чувствовал. Хотя уже очень давно жил один.
Родители Горского жили сейчас за границей. И сына навещали лишь изредка. Он также нечасто вырывался к ним из-за бизнеса. Переезжать не хотел. Горского все устраивало. Он и не думал, что настолько одинок… Пока не встретил Жасмин и не потерял общение с ней.
И вроде бы хуже уже и быть не могло. Но для Горского наступил еще и период творческого кризиса. Впервые за всю его жизнь художника. С момента поступления в художественную школу.
