Приказав опечатать квартиру Деслера, Китель ушёл. Отмаршировала и охрана, окружавшая гетто.
Над нами опустилась тяжкая, неспокойная ночь.
Тихо. В гетто ни одного немца. Очевидно, потому, что воскресенье. Ворота наглухо закрыты. Никто не входит, никто не выходит. Если бы дали так жить, пусть совсем без пищи! Кажется, вытерпели бы. Ведь уже совсем скоро здесь будет Красная Армия!
Китель снова в гетто. Вместо Деслера шефом полиции назначил Оберхарта.
Привезли десять грузовиков шинелей и перчаток. Говорят, что на станции стоят семь вагонов. Если бы собирались гетто ликвидировать, не стали бы привозить новую работу.
Поздний сентябрьский вечер. Нас снова сковал свинцовый страх. Ещё ничего не случилось, в гетто нет ни одного немца, а люди волнуются.
Ночью в швейную мастерскую (где работала ночная смена) пришёл Оберхарт и велел срочно сшить ему форменную повязку. Ждал, пока она будет готова, и ушёл, надев её на рукав. Он был неразговорчив. Но чувствовалось, что он сам не свой.
Рассвело. Серое утро. Гетто засуетилось: люди с детьми и узлами спешат в убежища. На этот раз и полицейские поддались общей панике. А это ещё больше усилило страх.
Пришёл Китель с несколькими гестаповцами. У ворот их встретил Оберхарт и проводил во двор «юденрата». По дороге приказал полицейским, ещё не бросившим своих постов, созвать всех жителей гетто для важного сообщения.
Побежала и я.
Немцы поднялись на крыльцо деслеровской квартиры. Приказали принести рупор. Один прочёл приказ шефа гестапо о том, что евреи Вильнюсского гетто, помещённые сюда два года назад, эвакуируются в рабочие лагеря: один в Эстонии, другой здесь же, в Литве, недалеко от Шяуляя. Эвакуироваться необходимо в течение одного дня. С собой можно взять столько вещей, сколько в состоянии нести.
От себя он прибавил, что советует взять ведро, кастрюлю и прочую хозяйственную утварь, потому что на новом месте этого не дадут. В течение четырёх часов мы должны подготовиться.
Объяснив, ещё раз прочёл приказ. Потом Оберхарт дважды повторил его по-еврейски.
Всё. Надо идти домой и в одиннадцать собраться на улице Руднинку.
Приношу маме грустную весть. Раечка поднимает на нас испуганный взгляд: «А может, они говорят неправду и погонят в Понары?» Что ей ответить? Что и сама о том же думаю?
Мама велит детям освободить портфели – она вложит каждому немного белья.
– А мои книжки не возьмём? – испуганно спрашивает Рувик. – Там не разрешат читать?
– На свободе, детка, будешь читать, – утешает его мама. Но её голос так дрожит, что Рувик очень недоверчиво смотрит на неё.
Мама укладывает вещи. Дети съёжились на койке и боязливо следят за ней. Видя, что она плачет, они тоже моргают своими большими глазёнками.
Пытаюсь убеждать, что не надо плакать, – может, на самом деле повезут в лагерь. Если там даже будет хуже, всё равно вытерпим: уже совсем недолго осталось ждать освобождения. Но и сама в этот лагерь не верю, и мои слова не утешают.
Стою у окна. Во дворе грязь. А весной здесь будет сухо. Не только здесь – везде. Будет белеть яблоневый цвет. От ветра лепестки будут шевелиться словно живые. И будет пахнуть. А небо будет голубое-голубое. И бесконечно большое. Как хорошо было бы на него смотреть! Или приколоть к волосам цветочек. Я-то уж умела бы радоваться, если бы осталась в живых! Но этого не будет. А те, кто будут жить после нас, наверно, не сумеют радоваться: ведь они не знают, как страшно, когда лишают жизни.
Мама сказала, что пора идти.
На улочках полно людей. Молчаливые, угрюмые, они плетутся в одном направлении – к улице Руднинку. Одни тащат большие узлы, другие идут почти налегке. Может, это и разумно: зачем ещё затруднять себя в последние часы?
Я несу чемодан, узел, а через плечо – папино осеннее пальто, которое учитель Йонайтис тогда принёс к воротам гетто. Мама всё не решалась его продать, приберегала «на самый чёрный день».
На улице Руднинку столпотворение. Наверно, идут все. Если ликвидация, нет смысла оставаться в убежище. Немцы, наверно, прибегнут к тем же методам, что и после ликвидации второго гетто: в том районе была отключена вода, всюду поставили охрану. Кто пытался, мучимый жаждой, выбраться из убежища, был пойман. А остальные погибли без воды.
Приближаемся к воротам. Здесь столько хожено за эти два года. Приду ли я сюда ещё когда-нибудь? Увижу ли эти дома, окна, башню костёла, торчащую по ту сторону ворот?
У выхода стоят Нойгебоер, Китель, Вайс и ещё несколько гестаповцев. Они считают выходящих. Один тычет в нас палочкой, добавляет к общему числу нас четверых, и мы выходим.
По обеим сторонам улицы, на тротуарах, стоят солдаты с собаками. Не проскользнёшь.
Плетёмся по Этманской улице, пересекаем Большую и поворачиваем на Субачаус. Филармония. Здесь наш школьный хор выступал на олимпиаде.