Пока что они всё больше сжимают оковы. Всем нанимателям разослана подписанная гебитскомиссаром инструкция, как обращаться с работающими у них «Juden». Необходимо следить, чтобы они не ходили без звёзд или даже с плохо пришитыми звёздами. Нельзя разбивать на мелкие группы, а тем более посылать работать по одному. Запрещается выпускать «Juden» за пределы места работы, даже с провожатым. Необходимо изолировать их от рабочих других национальностей. Если замечается малейшая непокорность и недовольство, надо немедленно сообщить немецкой власти. Запрещаются любые льготы. Если на работе есть столовая, «Juden» не только запрещается там кормить, но даже впускать. За невыполнение этих указаний руководители предприятий будут привлекаться к ответственности.
И всё равно молодёжь уходит к партизанам.
Вчера вместе с возвращающимися с работы в гетто прибежал страшно испуганный, в перепачканной и рваной одежде человек. Он юркнул во двор Руднинку, 7 (там живут все работающие на аэродроме).
Он рассказал, что днём их внезапно окружил большой отряд солдат. Приказал бросить работу и выстроиться. Людей охватил страх. Однако бежать было немыслимо: охранники их окружили крепкой цепью. Какой-то немец сказал, что их везут в Эстонию на работу.
В это уже давно никто не верит…
Не вернулось с работы ещё несколько крупных бригад. Гетто похоже на кладбище.
Чем дальше, тем хуже. Пошли слухи, что евреев отовсюду уволят. Оставят только в нескольких местах, и то немногих.
Неисправимые оптимисты пытаются уверять, что это невозможно: пока гетто существует, оккупанты будут стараться использовать как можно больше рабочей силы. Ликвидировать же гетто они сразу не могут, нужно разрешение. А фронт стремительно приближается, и, пока они получат это разрешение, Красная Армия уже может быть так близко, что немцы будут думать не о гетто, а о собственной шкуре.
Если бы так было!
«Арбейтсамт» уже получил список предприятий, откуда увольняются все евреи. Мы с мамой тоже уволены…
Сегодня очень странный день. Утром все по привычке собирались на улице, на своих местах. Мы с завистью смотрели на те немногие бригады, которые всё-таки выходят на работу.
Оставшихся больше, чем ушедших. Непривычно в такое время дня видеть здесь столько людей, особенно мужчин. Некуда идти, нечего делать. Есть тоже нечего.
Оказывается, несчастья не имеют границ. Нам казалось, что хуже уже быть не может. Вот и может…
Завтра уже никто не выйдет на работу, уволили и последних. Гетто будет закрытым, изолированным от всего мира.
Ночью было спокойно.
Сегодня утром я слышала, будто Генс уверял, что все, кто работал и хочет работать, получат работу, только не в городе, а в самом гетто. Увольнения произведены будто бы только для того, чтобы не было возможности уходить к партизанам. Расширяются мастерские, особенно швейная и вязальная. Будут работать в три смены. Получено много шинелей и белья, которые надо срочно выстирать и починить. В мастерские принимают новых рабочих.
Работаю в вязальной. Она очень большая – на весь зал «юденрата». Сидим по двадцать человек за столом. Старшая приносит кипу рваных перчаток, мы довязываем пальцы или половины пальцев и возвращаем. Работаем в три смены.
Есть нечего. Правда, по карточкам сейчас выдают более аккуратно, но ведь так мало! Чем дальше, тем труднее переносить голод.
Мне почему-то кажется, что гетто теперь похоже на старую машину, из которой вывинчены все винты. Пока никто её не трогает, она ещё держится, но если кто-нибудь хоть пальцем тронет – рассыплется.
Утром, едва мы начали работу (на этой неделе я работаю в утренней смене), пронесся слух, что гетто окружено. Мы бросили работу и хотели бежать домой, но старший смены не выпустил. Закрыл дверь и велел оставаться на местах. Он сам выйдет на улицу проверить.
Ждём. Работать, конечно, уже не можем. Волнуемся, гадаем и всё поглядываем на дверь.
Наконец он вернулся. Взглянув на него, мы поняли, что слухи подтвердились. Побежали домой.
Что делать? Куда деваться? Спрячешься в одном месте – может, как раз там найдут. А спрятался бы в другом – уцелел бы.
Ничего не успели – солдаты уже в гетто. Мы бросились в подвал. Здесь сыро, пахнет плесенью. В каждой стене лаз, проход в другой такой же подвал, а оттуда – в третий. Этот подвал, наверно, разветвлён под всем домом.
Прибежали и из других квартир. Нас тут, очевидно, очень много. Тесно, темно, двигаемся наощупь. Дети плачут. Нас гонят в глубь подвала, у лестницы останутся несколько мужчин. Они будут прислушиваться к тому, что творится наверху.
В темноте я потеряла маму и Рувика. Они, наверно, в другом конце. Раечку держу крепко за руку, чтобы хоть её не потерять. А Мира осталась на работе, в своей мастерской.
Мы устали стоять. Сели. Холодно, сыро, но хоть ноги отдохнут. Раечку я посадила к себе на колени.
Что наверху? Окончательная ликвидация или только очередная акция?
Время тянется. Тихо.
Начали говорить, что надо бы одному вылезти наверх и узнать, что творится.