От страшного запаха меня мутит. Хочу снять с одной женщины платье, но она не может встать: ноги не держат. Пытаюсь поднять, но она так вскрикивает от боли, что я замираю. Что делать? Поглядываю на других. Оказывается, они мучаются не меньше меня. Надзирательницы дают нам ножницы: если нельзя снять одежду, надо разрезать.
Ножницы переходят из рук в руки. Получаю и я. Разрезаю платье. Под ним такая худоба, что даже страшно дотронуться. Кости прикрывает только высохшая морщинистая кожа.
Снять башмаки женщина вообще не позволяет – будет больно. Я обещаю верх разрезать, но она не даёт дотронуться. Уже две недели не снимает башмаков, потому что отмороженные, гноящиеся ступни приклеились к материалу.
Что делать? Другие уже раздели нескольких, а я всё ещё не могу справиться с одной. Надзирательница это, видно, заметила. Подбежала, стукнула меня по голове и схватила несчастную за ноги. Та душераздирающе закричала. Смотрю, в руке надзирательницы башмаки с прилипшими к материалу кусками гниющего мяса. Меня затошнило. Надзирательница раскричалась, но я плохо понимала её. Кажется, она кричала, что у меня слабые нервы, что я ничуть не лучше этих больных женщин…
Я бросилась раздевать следующую.
Тех, кто ходит, вводим, а лежащих вносим и кладём под душ. Немного обмыв их, выносим назад, в холодный предбанник, и снова кладём на каменный пол. Полотенец нет. Несчастные стучат зубами. Мы тоже дрожим: бегаем мокрые из предбанника под душ и обратно.
Когда надзирательница отвернулась, я спросила у одной женщины, откуда она. Из Чехословакии. Врач. Привезли в «Штуттгоф», а затем, как и нас, увезли на работу. Они рыли окопы. Работали, стоя по пояс в воде. Спали на земле. Когда обмороженные руки и ноги начали гноиться, вернули в лагерь. Рыть окопы повезли других. Их ждёт та же участь.
Так вот куда на днях увезли партию женщин! А мы им завидовали…
Когда мы всех «выкупали», нас выгнали оттуда, дали продезинфицированные платья и повели назад, в барак. Уходя, мы слышали крики несчастных. Их, наверно, уже тащили. И конечно, не в лагерь…
Зачем же надо было издеваться, мыть?
Всю ночь я не сомкнула глаз. Передо мной всё время стояло это страшное видение.
Время тянется очень медленно. Нет надежды…
Жутко холодно. Какая мука по утрам и вечерам стоять на проверках! Бушует вьюга, дует холодный, насквозь пронизывающий ветер. А надо стоять в одних платьях и ждать, пока эсэсовцы соизволят прийти пересчитать нас. Каждое утро и вечер падают несколько женщин.
На днях одна не выдержала и бросилась на проволочную ограду. Это единственный способ покончить жизнь самоубийством. Но женщину только сильно тряхнуло. Девушки предполагают, что постовой заметил и успел выключить ток. Узнав об этом, надзирательница сильно избила несчастную. Орала, что никто не имеет права так поступать: «Жизнь принадлежит господу богу!» А ведь осенью, когда мы работали в деревне, эта же надзирательница придумала такое воскресное «развлечение»: приходила после обеда вместе с другими надзирательницами, выбирала какую-нибудь слабую женщину и толкала её на ограду. Между собой они бились об заклад – с которого раза заключённая повиснет на проволоке мёртвой (иногда от тока только начинало трясти и отбрасывало).
Ужасно грязно. Воды не дают. Умывальни закрыты. Не перестаёт мучить страшная жажда. Так называемый суп, в котором лишь изредка попадается кусок гнилого листка капусты или шелухи сладковатой, мёрзлой картошки, странно острый, будто в него всыпали перец. Он сушит, жжёт рот; мы сосём грязный, вытоптанный снег. А ведь тут же, у барака, вырыта яма, заменяющая туалет. Досок, чтобы её накрыть, не дают. Край скользкий. Одна женщина недавно упала в яму. Мы её еле вытащили и обтёрли снегом. Перед войной она была знаменитой актрисой.
Мало нас мучают немцы, есть ещё две старшие блока. Чешские девушки, двоюродные сёстры. Кто-то донёс, что их бабушка была еврейкой, поэтому их заточили в лагерь. Они этой бабушки даже не знали и вымещают злость на нас. Хотя они в лучших условиях, чем мы, – спят в отдельном, отгороженном от нас углу, на кроватях, носят собственную одежду и едят досыта. Но не могут нам простить, что из-за нас и по нашей вине здесь сидят. Они над нами издеваются, нас избивают. Старшей 24 года, она заигрывает с эсесовцами, иногда их допускает к себе. Младшая, 18-летняя страшная крикунья, избивает нас. Когда к кузине приходят гости, она нас выгоняет из барака и заставляет стоять на морозе или без конца бегать вокруг барака, а гости с хозяйкой смотрят из окна и ржут.
О наступлении Красной Армии ничего не слышно.
Пришли несколько офицеров. Стали нас осматривать. Мы обрадовались: наверно, возьмут на работу!
Началась страшная сумятица – каждая старается, чтобы её выбрали. А эсэсовцы недовольно морщатся – все одинаково «дохлые». И хотя не очень придирчиво отбирали, всё же взяли немногих.
Я оказалась среди отобранных. Может, на этот раз уже не поведут раздевать других и на самом деле повезут на работу?