Я пришел в эту дивизию, попал в артполк, представился, рассказал кое-чего о себе. Командир полка начальнику штаба: «Ну давайте оформляйте!» Писаришки открыли журнал и записывают меня от и до: и где родился, и служил и т. д. А потом и говорят: «А у нас тут из этой дивизии и полка есть уже человек!» — «Как есть? Кто?» — «Пипкин» — «Пипкин, это ж наш командир батареи!» Я тогда к комполка, говорю: «Товарищ полковник, рассказывают, что с нашего полка есть тут человек. Разрешите с ним повстречаться!?» Он разрешил. Дивизионы и батареи далеко друг от друга расположены, и я побежал туда, чтоб увидеть командира 6-й батареи. Встретились. Батюшки! Он вышел с тремя солдатами, со всей батареи. Только в другом месте, далеко южнее, и раньше он вышел, раз попал в дивизию.
Мы с ним просидели, проговорили почти всю ночь. Я так и оформился, начал работать так же, как и там — командир взвода разведки в артполку. Частенько офицеры вопросики задавали. Эта дивизия стояла в Армении и до этого еще не воевала. Заняла эту оборону впервые, и им интересно было. А я начал аж за Киевом, уже прошел большой путь. И вот они спрашивали: как и что, как же так, что дивизии нет, а я есть!? Ну, а это очень сложно объяснить, как же так получилось. Рассказывал как было, так и говорил — им интересно было послушать — как страшно воевать с сильным противником.
В этой дивизии я простоял всю зиму.
22 июня 1941 года я со своей любимой девушкой отдыхал в одесском парке имени Шевченко. Вдруг из радиорепродуктора передали: «Гитлеровская Германия вероломно напала на нашу Родину.» Тогда же, 22-го числа, я был мобилизован в Красную армию и отправлен на фронт. С невестой и матерью больше не увиделся (мать была расстреляна немцами после взятия Одессы). В составе 127-го стрелкового полка 12-й армии участвовал в боях под Первомайском и Новой Одессой, что в 150 километрах от города Николаева.
16 августа заняли оборону в деревне Терновка, недалеко от Николаева. Позиция была удачной, у нас был полный набор артиллерии. Но не было ни одного снаряда. На участке бездействовала и наша авиация, ни одного самолета не было. Ночью пошли разговоры о возможном отступлении. Так действительно и получилось. В 4 часа утра 17 августа немцы открыли минометный огонь и начали наступление. Их солдаты шли во весь рост, словно не боялись смерти, были крепкими и рослыми. Мы начали отступать. Сначала отступление это было беспорядочным, но мужественный голос нашего командира остановил это отступление наших солдат. Положение наше было тяжелым. Немецкие солдаты были вооружены, а у нас были только винтовки. Мы готовы были пустить в них свинец и ждали команды: «Открыть огонь!» Но команды не дождались: скоро появились танки, и командир роты дал нам приказ: «Отступать!» Началось второе за этот день отступление. Наше отделение под командованием товарища Базаева пробралось в село Терновка и держало там оборону в направлении на город Николаев. Противник на наше появление в этом месте открыл повторный огонь из минометов. При втором залпе я был ранен осколком в голову. Стало тяжело, я вмиг потерял сознание. Очнулся в деревне. Потом вместе с четырьмя другими бойцами, рассчитывая на плохую видимость цели противником, укрылся в подвале одного из домов деревни. Хотели дождаться вечера. Но не успели, враг захватил нас пятерых в подвале. Еще перед этим, выходя из подвала и услышав чужой язык, я запрятал свой партбилет под плитой у лестницы, помня об указании, как именно нужно поступать в таком случае. Попав в плен, осознал, что этим самым я нарушил принятую мною присягу, что не застрелил себя. Но застрелить себя, не поразив при этом ни одного немца, было мне обидно. Что предпринять — мне было не ясно. Всякие мысли попадали в голову: удрать и разными путями добраться до своих, перейти в тыл врага и мстить им. Итак, 18 августа 1941 года я оказался в плену. С этого момента началось мое хождение по мукам.
