Потом, помню, уже перед самым Киевом мы закладывали взрывчатку на один мост. Надо его было взрывать. Мы опять ждем, когда поступит такая команда. Дождались того момента, когда паровоз начал толкать платформу. Когда по железнодорожному мосту паровоз дошел до половины, старшина дернул за рычаг, и мост взорвался вместе с эшелоном. Потом мы дошли до Киева, и там нам дали команду двигаться на Смоленск, где находился штаб нашего железнодорожного батальона. Мы хотя и были группой взрывников, относились к батальону железнодорожников. Прибыли на место, и здесь было решено: батальон будет охранять Смоленск, а взрывники будут заниматься своим делом. Тогда в Смоленск через шлагбаум пропускали всех: и мужчин, и женщин. Только разве что с детьми не пропускали. А вот обратно не выпускали никого. Прибегает, помню, адъютант командира нашего батальона, говорит: «А че вы здесь?» Тогда уже разговоры всякие пошли, уже докладывали, что танки к Смоленску подходят. А мы не имеет права своего поста оставлять. Но потом подъезжает начальник штаба нашего железнодорожного батальона. Сразу два «ЗИСа» у него. И говорит: «Садись». И довезли нас до района Вязьмы. От Смоленска это было недалеко.
И вот только под Вязьмой, когда туда прибыли, мы увидели настоящие противотанковые рвы и окопы полного профиля. До этого, когда воевали, мы могли себе только ячейку сделать, чтобы спрятаться с ушами от противника, а чтобы делать глубокие полного профиля окопы, — нам такими вещами некогда было заниматься. Тогда копать такие окопы, помню, мобилизовали молодежь от 10 до 19 лет. Их месяца два-три обучали рытью окопов где-то в тылу, а потом привезли прямо в штатском на передовую. И они копали. Но тогда думали, что немец далеко не пойдет. А он, как оказалось, прошел всю Украину, Белоруссию, Прибалтику.
Сначала наши войска сдали немцам Смоленск, потом нас здорово потрепали под Вязьмой. Два наших кавалерийских корпуса, Белова и еще один, оказались в окружении. И вот мы начали делать драп-марш оттуда. В итоге дошли почти до самой Москвы, до известного Волоколамского направления. Там была небольшая речушка, ее ширина была, может быть, метров 15–20, не больше. Мы уже там успели выкопать окопы. Это было 20 декабря 1941 года. Так получилось, что мы расположились на этой стороне реки, а немцы — на той. И тут наши офицеры говорят: «Завтра будет немец артподготовку проводить, 2 часа 40 минут где-то. Он уже к параду в Москве готовится…» Ну мы продолжали стоять у реки и от немцев отстреливаться. Вечером нас стояло у реки человек 50, утром — где-то 10.
И вдруг около нас стали проезжать наши кавалеристы. Мы стали среди них своих земляков искать. Я спрашиваю: «Кто с Украины?» Один молодой солдат кричит: «Якой там Украина? Меня соринкой поймали, в милицию-военкомат привезли и иди, говорят, защищай Москву». Этих кавалеристов посадили всех на неподготовленных лошадей. У этого вояки, который со мной заговорил, лошадь оказалась без седла, а у самого у него ноги были длинные — он чуть ли не до земли своими пятками доставал. Этих кавалеристов спрятали где-то в лесочке, а мы пошли земляков спрашивать. Тогда мы оборону еще держали. И вдруг к нам подъехали три какие-то странные машины. На «горбу» была какая-то арматура, все прикрыто брезентом. Смотрю: выходит лейтенант с эмблемой автомобильных войск, а с ним — какой-то полковник. Ну не будешь же среди офицеров спрашивать земляков, стыдно да и боязно как-то. Спрашиваю своих офицеров: «Что это?» а те отвечают: «А это пекарня. Завтра хлебом будут вас кормить». Но какая там, подумал я, пекарня, когда у машин одни офицеры? Как оказалось, это были первые боевые машины «Катюши». Уже под Брянском они стали применяться в массовом количестве. А тогда, 15 декабря 1941 года, их только испытывали на Московском направлении. Тогда в тот день немец провел артподготовку. Она длилась полтора часа. Тем временем его пехота готовилась форсировать Оку. В этот момент заработали наши «пекарни» — вот эти самые «Катюши». Немец не выдержал, передал нам: «Если не прекратите кидать термитные снаряды, я газ применю».
После этого массового применения «Катюш» наступление у немцев сорвалось. Последнее их наступление, кстати, было там, где как раз я находился. И начали они отступать. Наши кавалеристы их преследовали. В основном, конечно, нам помогла тогда суровая зима. Ведь немцы абсолютно были не подготовлены к зиме: у них не было зимней смазки ни на оружие, ни на танки, ни на машины. Не было у них и зимнего топлива. В общем, побросали они технику. А потом мы стали гнать немцев до самой Вязьмы. И там, как оказалось, надолго застряли. Можно сказать, на целых полгода. Мы еще удивлялись, говорили: «Как же так, немец вперед бежал и бежал, и вдруг его остановил напор нашей армии? Когда у них была уверенность, моральный дух…» Так мы разбили миф о непобедимости немецкой армии.
