Стоял жуткий холод – хотя я и надела длинный пуховик, теплых штанов и зимней обуви на мне не было. Наш отъезд проходил в спешке, поэтому купить теплую одежду в Шэньчжэне я не успела. Мороз пронизывал до самых костей, и поскольку на мне были только легкие сапожки и самые обычные колготки, вскоре я уже не чувствовала ног. Я вся дрожала, не в силах остановиться.
На наше счастье, людей в автобусе оказалось немного, Цзюань дала сидевшему спереди пассажиру пятьдесят юаней, и тот согласился пустить меня на его место; еще пятьдесят юаней она дала водителю, чтобы тот разрешил мне поставить ноги на капот и отогреться: под чехлом, накрывавшим двигатель, было жарко, словно в печке. Поскольку спереди окно обдувалось горячим воздухом, лобовое стекло оставалось прозрачным и мне открывался прекрасный обзор на ледяной заснеженный простор. Земли на севере и правда выглядели как «земли». Для сравнения, в том же Гуйчжоу посреди бесконечных гор было лишь несколько клочков земли, поэтому линия горизонта там напрочь отсутствовала.
Я впервые увидела линию горизонта, которая была настолько прямой, что я никак не могла в это поверить. Прямо над горизонтом взошло красное солнце, мне казалось, встань я сейчас под ним и протяни бамбуковый шест, то наверняка бы смогла его пошевелить. Серебряные деревья по обе стороны дороги тоже рождали чувство нереальности, все происходило словно во сне. У меня всегда была мечта съездить зимой вместе с Цзюань на ее родину, чтобы полюбоваться снежными пейзажами, однако оказавшиеся передо мной удивительные красоты отнюдь не располагали к лирике. Видимо, правильно говорят, что для эстетического восприятия требуется особый душевный настрой. Ну а я в этот момент молилась лишь о том, чтобы отец Цзюань поскорее выздоровел, соответственно, всякую возможность любоваться красотой я утратила. Пока мы летели в самолете, я как могла заботилась о Цзюань, это был ее первый полет, поэтому она очень боялась. Едва самолет поднялся в воздух, как у нее начались панические атаки, всякий раз, когда мы попадали в воздушную яму, она умирала от страха. Зато после приземления в Пекине уже она принялась заботиться обо мне – из-за сильного ветра я очень замерзла. В поезде тоже нельзя сказать что было тепло – в итоге я простудилась, и у меня немного поднялась температура.
Водитель автобуса сказал, что на улице не очень холодно, «всего-то минус двадцать четыре».
Спустя три с лишним часа автобус миновал небольшой городок и достиг конечного пункта назначения. Я ступила ногами на землю и тут же поняла, что означает фраза «всего-то минус двадцать четыре». Цзюань сказала, что осталось преодолеть около двенадцати ли и мы наконец доберемся до ее деревни, – она побежала договариваться с водителями маршруток, но, как и в случае с моей поездкой на собрание к Чжао Каю, кого бы она ни спрашивала, никто в ту сторону не собирался. К тому моменту я уже практически окоченела. Наконец к ней подошел какой-то извозчик и предложил подвезти нас на телеге. Не в силах хоть что-то сказать, я лишь кивнула.
Едва мы уселись в телегу, Цзюань тут же стащила с меня сапоги и засунула мои ноги к себе за пазуху. Увидав, что в телеге лежит несколько мешков, она взяла их, чтобы укутать наши ноги.
– Дядюшка, а можно как-то побыстрее? – обратилась Цзюань к извозчику.
– Можно, отчего же нельзя, – ответил тот, – стоит мне стегануть кнутом, и лошади побегут быстрее. Но ведь тогда они устанут. А если они устанут, мне их будет жалко…
– Двадцать юаней! – перебила его Цзюань.
– Пятьдесят. Бобовая лепешка и та стоит сорок!
– Хорошо, хорошо, хорошо!.. – затараторила Цзюань.
И тогда пара запряженных в телегу лошадей побежала быстрее. Холод пронизывал меня до костей и, казалось, высосал весь мозг, я даже не могла распознать звук колокольчиков.
– Сестра? – спросил извозчик Цзюань.
– Да.
– Откуда-то издалека?
Цзюань лишь угукнула.
– Наверное, получили телеграмму из дома? – снова спросил извозчик.
– Откуда вы знаете? – осторожно спросила Цзюань.
Извозчик тяжело вздохнул и с большим сочувствием произнес:
– Увы, бедная ваша деревня! Вы не первые, кого я туда подвожу, в этом году сюда потоком едут даже те из родственников, кто обычно на Праздник весны не возвращался…
– Что за напасть обрушилась на нашу деревню?! – Красное от мороза лицо Цзюань в одно мгновение сделалось мертвенно-бледным.
– Цзюань, не слушай всякую ерунду, он специально тебя пугает! – сказала я и уже громче спросила возницу: – Вы ведь шутите?
Возница ничего не ответил, лишь сильнее замахнулся кнутом, тот звонко просвистел, возница тут же крикнул «но!», и лошади полетели во всю прыть…
Едва мы с Цзюань вошли в деревню, нас тут же окружили зловещие знаки – на оградах некоторых домов, а также на деревьях во дворах висели белые флаги и черные ленты. У одних ограды практически полностью были затянуты черной тканью; у других на голых ветках во множестве распустились огромные магнолии – присмотревшись, мы поняли, что цветы были сделаны из бумаги.
В деревне стояла мертвая тишина.