Ребенок лежал завернутый в черный платок на узком старом кожаном диване в передней, где я сложил свои словари, чтобы с них стерли пыль. Он так надрывался, что весь побагровел от крика и судорожно сжимал руками, как от сильной боли. Ногами он болтал и дергался так, что один ив санскритских словарей Бетлинга уже слетел на пол, — было видно, что если это так будет продолжаться, то этот чертенок сам соскользнет с дивана и полетит на пол вниз головой. Дольше не было сил спокойно сносить это.
— Лена... — заговорил я как только мог мягко и просительно, — вы бы посмотрели, что с ребенком, что-нибудь ему надо же сделать... Вы в этом больше поймете, чем я.
Но я задел этим, повидимому, самое чувствительное место.
— Что та-кое? Я больше пойму в детях, чем вы? Почему так, позвольте спросить? Ваше это дитя, или мое? Я девушка честная, господин профессор, я до детей касательства не имею!
— Конечно, конечно, Лена. Я только прошу вас посмотреть, чтоб этот мальчишка перестал так орать!
— Та-к... мальчишка, значит, Стало быть, хоть это-то вы знаете. Ну, так, верно, знаете и все прочее... — и она хотела ускользнуть в кухню.
— Лена, ребенок, верно, болен, неужели вы не захотите чем добудь помочь ему?
Но Лена только презрительно отвернулась. Это уж вывело меня из-себя. Я был в ярости на эту бессердечную мать, на крикуна и на всю эту историю — не меньше, чем Лена, и уж, конечно, имея на это больше права, чем она; но ведь в конце концов ребенок — не полено и не щенок... и даже если бы это был только щенок — нельзя же невозмутимо предоставить гибнуть живому существу!
— Убирайтесь сию минуту в кухню. Соберите ваши пожитки и вон из дому! Одной минуты больше я не потерплю в доме такого злого черта, который способен дать погибнуть на своих глазах бедному, ни в чем неповинному, ребенку и пальцем же пошевельнет, чтобы помочь ему.
— Ах, сделайте ваше одолжение! Уйду, уйду с удовольствием. Можете целоваться с вашим ненаглядным сыночком. И свирепо грохнув дверью, она скрылась в кухню.
Я остался один с надрывавшимся от крика ребенком. И это чудовище, эта злодейка-мать, эта Цецилия Вирджбинская хотела поступить ко мне! Преступница! Подкинуть ребенка! Да за такие вещи присуждают по крайней мере к вечной каторге. Не броситься ли мне в погоню за ней? На хорошем извозчике... И я начал уже одевать пальто. Но ребенок кричал так ужасно. Как оставить его с этой бездушной Леной? Да и куда спешить? Часом раньше или позже, в сущности, безразлично: полиция должна же избавить меня от подкидыша — для этого существуют же сиротские или, там, воспитательные дома. А попадет ли мать в руки правосудия или нет, — мне-то что до этого? И вообще, раз она хотела скрыться, не будет же она так глупа, чтобы бежать прямо по Постдамской улице, — наверное же, она догадалась свернуть в боковую улицу, потом опять и опять...
Нет, теперь надо только как нибудь унять ребенка и тогда поехать с ним в участок.
В передней холодно, может быть, он оттого так ужасно кричит. Я бережно взял его на руки вместе с платком, и чуть-чуть сейчас же не уронил его: очень мне не по себе было чувствовать в первый раз в жизни маленького живого человека на руках. Прижать его к себе плотнее я не решался, да и трепетал он всеми своими крохотными членами. Напрягался до того, что личико все побагровело и из страдальчески искривленного ротика вырывался один хриплый писк. А у мальчугана есть два передних зубка на верхней челюсти! Верно, ему месяцев девять-десять.
Я отнес его в свой теплый кабинет и уложил его на кушетке, покрытой большой тигровой шкурой, — единственной роскошью в комнате, подаренной мне одним из моих слушателей. Мальчуган кричал, не смолкая. Что должны думать в квартире советника консистории подо мной!
А не обратиться ли мне к самой советнице за советом, как мне быть с маленьким озорником? Но я вдруг представил себе, какие глаза на меня вытаращить благочестивая дама. Теперь она стоит, должно быть, в полном воскресном наряде, в гремучем черном шелковом платье и с золотым резным молитвенником под мышкой, готовая ехать в собор, и нетерпеливо поджидает своего медлительного супруга, который, несмотря на свой духовный сан и консервативный образ мыслей, почитывает свою либеральную „Vossische“ и по праздникам особенно долго зачитывается ею.
Нет, только не к ней прибегать за советом!
Только бы мне унять чертенка как-нибудь! Этот бессмысленный крик и тут, в тепле, приводил меня в совершенное отчаяние. Я ведь ничего ему не делаю, — ничего, кроме добра, во всяком случае, — а он орет! Знать бы только, отчего он орет, — ведь без причины ни одно живое существо не кричит. Что нибудь болит, вероятно, но что?! Вспомнилось мне, что я читал как-то об одном таком же вот мальчугане: кричал, кричал, а оказалось, когда его распеленали, что его ущемили щипчики. Могло быть и тут не непременно же щипцы, а острая булавка, очень возможно! Эта безбожная мать достаточно легкомысленная особа, отлично могла воткнуть, не подумав булавку.