Среди криков мальчуган оглядывался на меня с такою же яростью, как я прежде смотрел на него и начинал барахтаться изо всех сил, едва я подходил поближе. И откуда только брались у него силы так кричать и барахтаться? Такая крохотная обезьянка!
Но я на это не посмотрел: как он ни дергался и ни извивался, я принялся распутывать его жалкие пеленки и рубашонки. Все было очень бедное, со множеством заплат, но не порванное, тщательно заплатанное и, принимая во внимание обстоятельства матери, даже чистенькое. Мать имела вид воплощенной нужды, воплощенного голода, а мальчишка, как это ни странно, был совсем не худ: здоровый, крепкий, с чудесными подушечками и ямочками на ножках и ручках.
Для меня это было диковинное зрелище: в первый раз в жизни мне случалось видеть такого маленького человечка голым. И какой же он беспомощный, смешной и трогательный! Крохотные мускулы все дрожат от крика, маленькая грудь вздымается и опускается от быстрых свистящих вдыханий и выдыханий, лобик горит, как в лихорадке... И отчего ты говорить не умеешь, бедный зверек? Ну, да где же ему! Он ведь еще мыслить не умеет, совсем еще маленькое глупое животнее, вроде хрюкающего поросеночка. Не умеет мыслить, — значит, не умеет говорить; не говорит — значит, не мыслит.
А действительно ли он совершенно не мыслит? Чувствует ведь несомненно и сильно, — боль или подобное. А если чувствует, то, может быть, и мыслит? А когда отталкивает меня так сердито, нет ли у него мысли, что я — не мать его, что я — чужой? А ведь это уже бесспорный признак „отрицания“, самой настоящей кантовской категории отрицания. Значит,
Я вытер рукой лихорадочный пот с его горячего лба и слюну с губ. Вот странно — он вдруг умолк! Я медленно провел мизинцем по губкам, вытирая их, а бедный маленький зверек схватил его и жадно начал сосать. Только радость недолго длилась: потянув его несколько раз губками, он повернул искривившуюся снова мордочку и снова жалобно запищал.
Гм! Это меня поразило. Как это надо было понять? Эта могла быть либо кантовская категория „бытия и небытия“, либо — „возможности и невозможности“. В этом теплом кабинете ученого филолога он уже очень мило усвоил основные понятия мышления!
И вот что еще мне в голову пришло: я, кажется, отгадал, наконец, в чем дело: бедное крохотное создание было голодно. Больше ничего. А ведь голод причиняет страдания, — я нельзя же, в самом деле, требовать от него самообладания в чужом доме. Господи, а я бесновался от его крика, который считал неразумным! Но что же для него могло быть разумнее кряка? И что может быть глупее — не понять сразу же грамматику этого крика, такую простую? В душе у меня шевельнулось чувство вины перед крошечным человечком, которому я причинил душевную и физическую обиду.
Я должен искупить это.
Да, но что дают есть таким крохотным человечкам? У меня есть свеже-открытая коробка омаров... Глупости, впрочем! Омаров не переносят иные и взрослые. Прошло порядочно времени, пока я длинным кружным путем пришел от омаров к материнскому молоку. Превосходно, да взять-то его где? Ведь злодейка-мать сбежала, бросила его, — да и что толку от нее? Она ведь говорила, что больше кормить его не может. Я думаю, — такое изможденное, иссохшее существо!
Беспомощно озирался я по комнате и вдруг радостно вскрикнул: в углу письменного стола мне бросилась в глаза сахарница — вечный предмет страстных стремлений моей канарейки. Впервые за все время оглянулся я и на клетку: какая она сидела робкая, притихшая от этих непривычных, резких криков, моя Желтушка! Я поднес маленький кусочек сахара к губам мальчугана, — он в то же мгновенье умолк! Крохотный красный язычок быстро и жадно начал лизать его и судорожные метания маленького тельца стихали под влиянием получаемого от сахара наслаждения.
Но, Боже мой, накормить не может же его этот кусочек сахара, — это ведь только минутное успокоение! И в конце концов он от этого даже заболеть может, — я оглянуться не успею, он может и умереть, раньше чем я успею отвезти его в участок! Дети мрут, как мухи, кто же этого не знает! Хорош я буду! Ведь это будет форменное убийство по небрежности... А свидетельские показания Лены против меня?... Я вздрогнул.
Если бы добыть немножко молока! Неужели же его нет в доме? Ведь меня каждое утро будит неизменный звонок молочника и после обеда всегда же остается молоко от моего кофе. Надо поискать.
В кухне Лена разбросала по всем углам свои пожитки для укладки в свой огромнейший сундук. Увидя меня в кухне в первый раз за все время ее службы, — она была немало поражена, но ничего не сказала; не доставил и а ей удовольствия, ничего не спросил у нее. Молоко должно же быть тут где-нибудь, я сам найду.