И вот это крохотное созданьице я ненавидел, ругал, проклинал, четверть часа тому назад, в этой самой комнате! У меня была потребность испросить у него прощения какой-нибудь неуклюжей лаской. Опорожнив еще кружечку, он отвернул мордочку и высунул мне кончик языка. Не буду я его отвозить в полицию. В сущности, отлично, что все это так случилось, что этот изверг-мать подкинула именно мне это очаровательное созданьице. Я читал, как подобные погибшие женщины бросали своих крошек на лестницах и даже у подъездов домов. Эта Цецилия Верджбинская — еще не совсем бессердечное существо, если говорить правду: все-таки не на площадке где ни-будь бросила своего ребенка. Ну, и платок ему все-таки оставила.
Бегает там теперь в одном своем худом ситцевом платьишке... а мой термометр показывает 13 градусов ниже нуля. У меня мелькнула мысль, что канал теперь, наверное, затянут корой льда: все же хоть не утопится, — подумал а с некоторым успокоением. И у меня живо встала перед глазами картина, как она четверть часа тому назад стояла на пороге кабинета со своим карикатурно-трогательным изрытым оспою лицом, с своими глубоко-запавшими огромными глазами, плотно завернувшись в черный платок, под которым укрывала и прятала ребенка. Теперь я не пожалел бы довольно много, чтобы увидеть ее там снова живой.
Изумительная игра природы: такая безобразная мать и такое чудо красоты ребенок! Поразительная красота, равной которой я никогда не видал. Он прекраснее всех святых младенцев, всех ангелочков, какие я когда-либо видел на картинах мастеров. Бледно-золотистые волосы вьются веселыми локонами вокруг мягкой шарообразной головки до самой розовой шейки в пленительнейших складочках. Нежная атласистая кожа на груди и плечах слегка вздрагивает время от времени, когда скатится, щекоча, капелька молока, которой не мог достать и слизнуть крохотный красный язычок.
А какой чистенький, воспитанный! Я боялся все, что маленький человечек совершит что-нибудь человеческое на дорогом тигровом одеяле; но не лишать же его из-за этого мягкого и теплого ложа?! Но он ничего не сделал и продолжал вести себя маленьким джентльменом все время, пока моя тигровая шкура имела честь служить ему ложем.
Он закрыл глаза, повидимому, вовсе не желая спать, а только от полноты блаженства; и в тихом чувстве покоя и довольства открыв их снова, он посмотрел на меня так, словно мы были с незапамятных времен интимнейшими друзьями.
Успокоившаяся от наступавшей в комнате тишины канарейка вдруг запела и в тот же самый миг красное зимнее солнце протянуло сквозь окно широкую золотую ленту, протянувшуюся пламенным блеском по голому розовому тельцу ребенка.
При первых же нотах канарейки мальчуган повернул головку к клетке и прислушался, потом повернулся снова ко мне и, устремив на меня любопытный взгляд широко раскрытых глаз, спрашивал меня ими... Спрашивал, не говоря? Так это возможно? О, да, о, да, это возможно, — это мальчуган умел и чего еще только он ни умел! Мы, филологи, воздвигаем целые здания теорий о языке, о том, что мы разумели под языком. И без языка можно столковаться. Уважаемые коллеги, и как чудесно! Эта крошка превосходно понимает меня и я его. Господи, как этому скоро научаешься!
Канарейка сделала паузу в мелодии, и в то же мгновение счастливое выражение личика у моею мальчика изменилось. Сыт он был вполне, но чувство счастья было утрачено. Но Желтушка сейчас же снова залилась — и личико в тот же миг снова засветилось, словно сноп солнечных лучей осветил цветочную грядку. Я сидел на другом конце кушетки и нагнулся к нему так, чтобы мне его было видно. „Э...э-э...“, протянул он от восторга и обе ручонки его потянулись ко мне.
Я подвинулся и нагнулся поближе, — что он затеет? — ведь это страшно любопытно! Не успел я еще сделать догадки, как десять пальчиков уже вцепились мне в бороду и под ликующие звуки „э... э-э...“ задергали ее так больно, что я готов был вскрикнуть. И все же у меня не хватало духа высвободить ее из маленьких лапок: такие мягкие, коротенькие пальчики и с такими очаровательными прозрачными ноготками! А как цепко они ухватились за новую игрушку, за мою бороду! Одна ручонка сделала даже усовершенствование в игре — открыла удобное местечко в носу у меня, куда можно было забраться пальцем, а потом для разнообразия забралась и в глаза ко мне.
Наконец, к величайшему моему удовлетворению, он уцепился обеими ручонками в блестящую и позвякивающую часовую цепочку, а мне это подало удачную мысль приложить часы к его прозрачному розовому ушку. Это чудо было так огромно что счастье хлынуло через край: словно солнцем, осветилось все его личико улыбкой — и раньше, чем я сообразил, как это случилось, я поцеловал его мокрый ротик, нос и глаза. О как он зафыркал! дважды, трижды! моя колючая борода была, повидимому, свыше всяких сил его.