И это вовсе не вопрос пустой чувствительности: по меньшей мере такое же значение представляет он и с точки зрения филологической. Ведь этот спящий карапуз — превосходный, необходимый, неоцененный сотрудник для моей работы на соискание премии. Ведь мне стоит только изо дня в день наблюдать его, следить за тем, как развязывается мало-по-малу его язык, как превращается этот лепет эти „а-э... э-э“ в членораздельную речь, как протягиваются все чаще и крепче нити его мышления к речи, — и я получу драгоценный материал для моей конкурсной темы, но и ни с чем несравнимый материал для решения старой, старой, изначальной загадки происхождения языка.
Ему совсем не следует покидать меня, моему маленькому сотруднику! Если быть вполне добросовестным, я должен сознаться, что я нуждаюсь в нем гораздо больше, чем он во мне. Настолько, что меня уже не пугала даже советница консистории с ее строгим острым носом и серыми глазами. В конце концов она ведь мне не жена и не теща, а от ее чашек чая по воскресеньям я превосходно могу и отказаться. О случае, подобном настоящему, с г-жей советницей вообще нечего было и думать посоветоваться, — тут нужна была действительно христианская женская душа, — и я вспоминаю о жене моего друга врача, профессора Гейленбурга. Да, эта поймет и поможет мне придумать, как устроить, чтобы сохранить при себе подкинутого мне маленького сотрудника-филолога. Она недалеко живет, на Лютцовштрассе, я успею съездить, пока мой мальчик проснется. Быть может, даже моя добрая приятельница...
Неистовый звонок с парадного хода. О, чтоб их... разбудят мне крошку! Я выскочил на цыпочках в переднюю, отпер дверь — Цецилия Верджбинская!
— Отдайте мне дитя мое, моего мальчика! Куда вы его девали? — и окинув обезумевшим взглядом переднюю, она хотела, ринуться в кабинет.
— Не кричите, негодная вы женщина! Замолчите сию же минуту!
— Ребенка отдайте мне, мальчика моего! О, г. профессор, добрый г. профессор... ведь он у вас еще? — и она скова, как прежде, грохнулась на пол и ловила мои руки своими холодными, как лед, дрожащими пальцами.
— Если вы перестанете кричать, вы его получите, — он здесь, спит там в кабинете.
— Слава Богу Милосердному... Спасителю! — и она еще сильнее начала дрожать всем телом, но, повидимому, от радости и слезы старалась сдерживать.
— Да, теперь вы языком о Спасителе мелете, а полчаса тому назад вы бросили вашего ребенка и сбежали. Он мог надорваться на смерть от крика... Ах, вы — злая, бессердечная!..
— Ох, правда, барин... я сама это все говорила себе, когда бежала вдоль канала... Оттого я и пришла. Разве я сама не понимаю?.. Но куда же мне с ним было, Боже мой, в такой холод! Ни одного пфеннига в кармане. В угол, где я жила с ним, не пускают больше, — я уже неделю платить за угол не могла. В последний раз, что получила за обручальное кольцо, я каждый день покупала мальчику метр самого лучшего цельного молока, я себе два хлебца вчерашних, их отдают за 3 пфеннига вместо 4-х. Да, я бросила его тут у вас... но на дворе такой холод... для ребеночка такой холод, г. профессор...
Как она плакала... Я никогда не видел и не слышал таких рыданий и не желал бы себе увидеть и услышать подобное еще когда-нибудь в жизни. И при этом видно было, какие усилия она делала, чтобы сдержаться и не плакать слишком громко.
— Теперь мне можно его взять, г. профессор? Можно г. профессор? — и она направилась в кабинет.
— Вы прежде плакать перестаньте! — сказал я, удержав ее за руку. — Вам непременно хочется разбудить мальчика? Вы можете отсюда посмотреть на него, — вон, видите, спит? И накормлен он тоже, успокойтесь только.
Совсем перестать плакать она просто еще не в состояния была, но слезы текли уже ровнее и в огромных глазах козули засветилось что-то похожее на мягкий солнечный луч. В эту минуту случилось самое изумительное во всей этой изумительной истории: все тот же маленький польский нос торчал на том же сплошь изрытом оспой лице, все те же были ее кривые плечи и чудовищная, неимоверная худоба — и при всем том ничего в ней не оставалось от прежнего карикатурного безобразия! Передо мной стояла только бедная мать, готовая вырвать себе все жилы ради ребенка, повергшего ее в ужас нищеты. Необходимо было сразу найтись, сказать несколько мужественных слов, — иначе я непоправимо осрамился бы перед этой женщиной и рыдал бы взапуски с ней.
И я напустился на нее, как мог суровее.
— Мальчишка останется здесь у меня, — вы слышите г-жа Цецилия Верджбннская? Надолго, очень надолго — вот! Ну, и вы можете оставаться. Довольно вам с ним мыкаться по углам! Ну, вот, — вы останетесь, значит, и будете вести хозяйство, и конечно, не без жалованья. Вы такая неумелая, как это я без жалованья вас оставлю? А теперь ступайте на кухню и посмотрите там, не найдете ли чего поесть, а не найдете, подите, купите чего-нибудь, вот вам пять марок. А если вы не перестанете реветь и своим ревом разбудите мне мальчика, — клянусь Богом, я вас отправлю в участок. Вот!