Канарейка притихла и только слабо попискивала. Я уже помигал ее язык: у нее вышел корм или вода. Да, ведь я у нее принял ее криночку для воды, а маленькой певице надо же было горлышко промочить. Я подошел к клетке, чтобы достать свою Желтушку, но с другой оконной ниши до меня уже донесся другой знакомый жалобный голосок, и все трепетное тельце тянулось ко мне. Я начал делать знаки рукой и ртом моему мальчику, пока устраивал канарейку. — он умолк и только внимательно начал следить за каждым моим движением. Положительно он чувствовал себя одиноким и заброшенным, пока его глаза встречали мои.
Звонок у парадной двери. Досадная помеха! Приходится пойти отпереть, — ничего не поделаешь. Почтальон со второй воскресной почтой. Вот вытаращил глаза, когда услышал из моего кабинета жалобный крик покинутого ребенка!
— Сестра ко мне приехала, — солгал я, стараясь оправдаться — и малютку своего привезла.
Заперев дверь за почтальоном, я в два-три прыжка очутился около моего Эроса на тигровой шкуре, и он тотчас же снова притих и присмирел, как прежде. Господи, до чего легко удовлетворить такую крошку! И есть же родители, которые тяготятся собственной плотью и кровью! Да ведь справиться с таким очаровательным мальчуганом — ничего нет легче.
Писем я не читал, пробежал только одно от сестры; в душе у меня было такое чувство, словно в моем собственном доме кусочек семьи и у самого меня свои обязанности — близкие, родные. Господи, как быстро срастаешься сердцем с такими вещами!
Я попытался еще занять его своей связкой ключей, но тут и иссяк мой запас игрушек. Еще некоторого внимания удостоилось мое золотое пенсне, но не долго, хотя он даже не успел сломать его, а только погнул пружину. Что же теперь делать? Если бы он умел понимать мой словесный язык так, как понимал язык моего сердца и моих глаз, — я знал бы, чем его занять. Кто больше меня знает сказок — от индийских до исландских.
Вдруг мне вспомнилось, как я, проходя каждый день в университет через Тиргартен, слышал на «детских полянках» разговоры, которые вели кормилицы и няни со своими крохотными питомцами; это был скорее бессвязный лепет, чем членораздельная речь, но малютки понимали же его, вероятно, — иначе взрослые не вели бы так упорно этих речей. Мне звучали всегда эти речи такой глупой безвкусицей, — и вдруг я сам не заметил, как я услышал, что сам несу весь этот бессмысленный вздор, я — ординарный профессор филологии! Вначале это у меня выходило довольно неумело, кормилицы из Тиргартена поставили бы мне очень посредственный балл; но понемножку я начинал осваиваться и заметил, что он меня понимает! Больше — он отвечал мне! Какие звуки! Какие неслыханные гласные, двугласные, переходные и смешанные звуки! Какая богатая гамма переходов от простого
Мальчуган устал, повидимому. Я снова надел на него рубашонку, поправил его импровизированную постельку и укрыл его своим дорожным пледом. Еще раз он вскинул на меня глазки из-под отяжелевших век и затем тихо, блаженно уснул. Мне пришлось низко нагнуться над ним, к самому личику, чтобы расслышать его тихое, нежное дыхание. Длинные, тонкие ресницы закрывали все нижнее веко, бросая далеко тень на щечки. В уголках рта дрогнуло раза два, повидимому, под влиянием сновидения. На лбу под нависшими прядками волос выступили маленькие, блестящие, как жемчужинки, капельки пота; я не решался вытереть лобик, чтобы не разбудить его.
Мае вспомнилось вдруг, что я ведь решил было отвезти его в полицию. Неужели я действительно думал эту гадость? О, да, всего полчаса тому назад... Как далеко это отодвинулось теперь! Отвозить я его, конечно, не буду. Для этого я должен во всяком случае и вполне точно знать, куда его денут. Куда вообще девают таких ребят, которых доставляют в полицию? И почему бы мне, в сущности, не оставить его у себя? Так же, как канарейку... Разве он не такая же осиротелая, выпавшая из гнезда птичка? И разве нет у меня права на него, больше чем у кого бы то ни было, за то, что я накормил, напоил, обогрел его?