В час дня выхожу из офиса, чтобы в близлежащем торговом центре купить подарок для Сонечки. На улице сталкиваюсь с Шаровым и прохожу мимо, бросив холодное «Добрый день» в ответ на его приветствие.
— Стой! — он догоняет меня. — Давай мириться.
— Мы и не ссорились.
— Да ладно? Уехала рано утром и даже не попрощалась. Разве мы не классно повеселились?
— Наши представления о веселье не совпадают.
Говорю подчеркнуто тактично, хотя с большей радостью послала бы его к черту. Наши представления ОБО ВСЕМ не совпадают! Так зачем тратить время на Шарова? Пусть веселится где-нибудь подальше от меня.
— Ладно, прости. Я — говнюк, — он грустно улыбается. — Слушай, давай еще один вечер проведем вместе. Обещаю быть… Паинькой.
Он даже выглядит искренним, но я сильно сомневаюсь в том, что это не очередная игра.
— Зачем тебе это нужно?
— Приелось мое окружение. И я уже говорил, что ты мне нравишься. С эстетической точки зрения.
И как я могла забыть, что он — тот еще эстет? Меня не покидает ощущение, что Шаров снова затеял какую-то гадость.
— Зачем это нужно мне?
— Потому что тебе скучно. И ты хочешь развеяться.
Скучно? Я и забыла, каково это! Последний месяц моя жизнь похожа на дурдом — скучать не приходится! Я не хочу развлекаться. Я мечтаю о том, чтобы все оставили меня в покое. ВСЕ! Кроме Терехова. Вьющиеся смоляные волосы, легкая небритость, узкий разрез черных глаз… Через мое тело снова пропустили разряд тока. Почему, ну почему он не звонит и не пишет?
— Мои знакомые выступают в одном пабе. В четверг в девять.
— Я подумаю. А сейчас — у меня дела.
Если он что-то скажет, то я точно пошлю его к черту! Но, к моему удивлению, Шаров лишь улыбается в ответ, убирает руки в карманы брюк и уходит.
В 18–45 я в сопровождении хостес прохожу к столику, за которым сидит Алексей Константинович.
— Добрый вечер. Вы один?
— Добрый. Пока да — все застряли в пробках.
Занимаю место напротив него и ставлю на стол бумажный пакет с подарком для Сонечки.
— Как твои дела?
— Неплохо, спасибо. А ваши?
— Соня странно себя ведет. Устраивает истерики, учиться не хочет. Сегодня утром поругалась с нами и обещала уйти из дома.
Сонечка всегда слушалась родителей, безропотно подчиняясь каждому их велению: музыкальная школа по классу скрипка — пожалуйста! Верховая езда — как можно отказаться! Китайский язык — конечно! Особая диета ввиду предрасположенности к полноте — куда же без нее!
— Наверное, это переходный возраст. Не расстраивайтесь.
— Она тебя боготворит. Пожалуйста, поговори с ней.
Алексей Константинович смотрит на меня с мольбой, но мне не хочется ему помогать. Какой в этом смысл? Проблема вовсе не в Сонечке, а в ее родителях — я это прекрасно понимаю. Что за глупость — пытаться реализовать свои несостоявшиеся амбиции на детях? Почему бы не дать ребенку свободу выбора? Почему бы не приказывать, а просто направлять? Не в этом ли задача старшего поколения?
— Пожалуйста, — повторяет он.
Разве у меня есть выбор? Непозволительная роскошь, когда речь идет об интересах друзей семьи!
— Конечно, — изображаю улыбку. — Я обязательно с ней встречусь на неделе. Не переживайте.
— А вот и твои родители!
Мамá, как всегда, великолепна: идеальная укладка, легкий макияж, аккуратный маникюр. На шее — нитка жемчуга. Она одета в коралловое платье-футляр с рукавами ¾. Замечаю обращенные в ее сторону взгляды присутствующих мужчин: заинтересованные, восхищенные, даже похотливые — грузный тип за соседним столиком даже забыл о своей молодой спутнице и пожирает глазами мамá. Она в очередной раз произвела впечатление — в этом ей, настоящей леди, нет равных. Как невыносимо тяжело быть дочерью совершенства!
— Алексей, здравствуй, — она улыбается. — Мари. Ты в брюках?
— Я только что из офиса. И добрый вечер.
Не обращая внимания на мое крайнее возмущение, она садится рядом и затевает с Алексеем Константиновичем светскую беседу обо всем сразу и ни о чем конкретно. Папá, избавившись от большого букета белых роз, погружается в изучение винной карты. Мне не остается ничего иного, кроме как последовать его примеру.
Спустя десять минут к нам присоединяются Ольга Михайловна и Сонечка. Виновница торжества выглядит расстроенной, хотя и пытается это скрыть. Еще бы! В шестнадцать лет нет ничего ужаснее, чем сидеть в дорогом ресторане с друзьями родителей и выслушивать фальшивые комплименты в свой адрес. В действительности родители считают тебя лишь на пару дюймов выше планки посредственности, и эту пару дюймов приписывают отнюдь не твоим стараниям, а своим генам. Что до их друзей — то восторги в твой адрес являются всего лишь проявлением любезности: плевать они хотели на тебя и все, что с тобой связано. С возрастом учишься относиться к этому философски, но в шестнадцать лет каждая мелочь приобретает вселенский масштаб.
— Прошу меня извинить: нужно сделать звонок, — с улыбкой встаю из-за стола.
— Я с тобой! — Сонечка вскакивает с места.
— У Маши дела, — возражает ее отец.
— Нет, все в порядке. Пойдем.
— Спасибо, — полушепотом произносит она, когда мы пересекаем зал.
