Вокруг нас сложился круг друзей, связанных общими интересами. Андре Дебьерн, вместе с которым работал Пьер, Жорж Саньяк – исследователь рентгеновских лучей, его бывший ученик Поль Ланжевен – профессор в Коллеж де Франс, и Жан Перрен, преподававший химию в Сорбонне. Мы часто ужинали вместе, оживленно беседовали за столом, делились мыслями, спорили о новых теориях. Эти встречи вдохновляли, то был один из самых насыщенных периодов в моей жизни.
Именно в те месяцы мы обнаружили новый минерал, который генерировал ток такой же силы, как и урановая руда, но был дешевле, и вдобавок его было проще достать. Речь идет о хальколите[4]. Мы выделили из него уран и торий, и результаты опытов оказались такими же, как в случае с урановой смолкой. В хальколите тоже, по всей видимости, содержался еще какой-то, неизвестный элемент, поскольку радиоактивность у этого минерала была выше, чем у извлеченных из него элементов.
«Беккерель показал, что уран испускает излучение, способное оставить отпечаток на фотопластинке, однако он никогда не проводил точных измерений выделяемой ураном энергии», – рассуждала я, вспоминая, как меня поразила статья Беккереля, в которой тот рассказывал, как совершенно случайно оставил соли урана рядом с фотопластинкой. На ней появился отпечаток даже при отсутствии яркого освещения.
– Давай проведем спектральный анализ твоих образцов, – предложил мне муж. Этот тип анализа был основан на способности веществ поглощать свет и давал при этом отличные друг от друга результаты – что-то вроде отпечатков пальцев. Однако мои образцы не проявили ярко выраженных спектральных свойств. Оставшаяся после них линия была совсем бледной, и это могло означать лишь одно: образцы элементов, которые мы выделили из минерала, недостаточно очищены от примесей.
Так что я вернулась на несколько шагов назад и стала проводить все опыты заново. Я знала, что нахожусь на верном пути.
Дни, проведенные в лаборатории, перемежались с велосипедными прогулками по дорогам Иль-де-Франса. Мы с Пьером складывали в корзинки на багажниках все необходимое, чтобы устроить завтрак на траве. Доехав до какого-нибудь очаровательного места, тихого и уединенного, мы расстилали на поляне скатерть и доставали козий сыр и свежайший парижский хлеб.
Особенно мы любили озеро неподалеку от Торси. Мы спускались к лазурной воде в тени деревьев.
«Это идиллия», – говорил Пьер всякий раз, прежде чем нырнуть в воду.
Я окуналась вслед за ним, мы плавали под балдахинами ив, и ветви гладили наши спины. Иногда мы ложились, раскинув руки, на воду и качались на озерной глади, позволяя течению или ветру отнести нас к любому берегу. Устав, мы растягивались на солнце и долго лежали рядом, глядя друг другу в глаза. Я всматривалась в лицо Пьера: темные брови, еще мокрые после купания, сияющие глаза, в которых отражалось небо.
Случалось, что мы останавливались в маленьком пансионе и ели там горячий бульон, притворяясь самой обычной парой, каких в мире не счесть. Ночью мы долго лежали, вслушиваясь в деревенские шорохи, а потом занимались любовью и наконец засыпали, крепко обнявшись.
Эта тишь, эти ароматы – долгие прогулки восстанавливали силы, достаточно было провести всего несколько дней вдали от лаборатории, чтобы заскучать и поспешить вернуться к привычной жизни.
Я уверена, что первая моя беременность наступила как раз во время одного из таких путешествий за город.
В то время Поль Ланжевен и его жена Жанна часто приглашали нас к себе на ужин.
Поль обладал блестящим умом, но также постоянно нуждался в одобрении, поэтому любил обсуждать с Пьером (которого считал своим наставником) все этапы проделанных исследований; Жанна была прекрасной хозяйкой, внимательной и гостеприимной. Меня всегда изумляло то, с какой изысканностью она накрывала на стол и до чего вкусно готовила.
Но однажды вечером произошло кое-что странное. Сперва мы поговорили на обыденные темы – о здоровье их детей и о переменах в облике Парижа, где каждое утро вырастали новые строительные леса, – а потом мы с Пьером и Полем завели речь о своих научных исследованиях. Жанна выпала из беседы, но мы осознали это лишь тогда, когда она громко откашлялась, встала и принялась убирать со стола. Поль пошел на кухню вслед за ней, чего обычно не делал.
– Что с тобой? Почему ты так себя ведешь?
– Как – так? Как служанка? Судомойка? Или просто как женщина, которая вам в подметки не годится, потому что не дотягивает до вашего уровня? – произнесла она, чеканя каждое слово, как человек, который хочет быть услышанным.
Пьер накрыл ладонью мою руку и ясно дал понять, что теперь мы здесь лишние. Мы попрощались с хозяевами и направились к двери, надеясь, что не обострили своим присутствием ситуацию.
На следующее утро Поль появился в лаборатории с громадным синяком и раной в нескольких миллиметрах от правого глаза.
– Упал с велосипеда, – объяснил он в ответ на наши взволнованные расспросы.
