Однако чем больше я углублялась в исследования, тем более противоречивыми становились результаты. Как-то вечером радиация оказалась невероятно мощной. Голубой свет становился все ярче, освещая пространство вокруг.
– Энергия этого элемента в девятьсот раз превосходит энергию урана! – воскликнула я, взглянув на показания спектрометра.
«Вот он, Мари, тот самый, второй элемент… радий. Именно его ты искала, и он поразительно силен».
Счастливая, я тихо вздохнула и коснулась рукой щеки. Лицо горело, и вдобавок меня мутило, словно от морской болезни. Я стояла в поле света, в сердце нашей лаборатории, в ее самой сокровенной части, и каждая деталь словно бы указывала мне путь.
Я потерла ладони друг о друга. Я часто так делала, когда рассказывала о ходе своих исследований или слушала рассуждения Пьера. Кожа обгорела во время опытов по выделению радия, и язвы никак не заживали. Жжение и боль стали невыносимы, и я решила показать руки врачу.
– Дерматит, – заключил он. – Я выпишу вам лекарство.
Лекарство не помогло. Я мазала ладони каждый вечер, но ничего не изменилось. Муки продолжались.
– Я хочу провести еще один эксперимент, – сказал мне Пьер однажды вечером.
У меня на глазах муж нанес себе на руку радиоактивный барий. Мы выждали примерно десять часов, прежде чем удалить вещество с руки: кожа покраснела, словно от солнечного ожога. А через несколько недель стала серой, будто отмерла.
Тогда мы долго смотрели друг другу в глаза – по своему обычаю.
Вот еще одна вещь, которую необходимо исследовать. Изменение живых тканей, которое мы наблюдали, нельзя оставлять без внимания.
Глаза у Пьера горели точно так же, как в дни нашего знакомства.
На следующий день мы ужинали у Поля и Жанны Ланжевенов.
Жанна встретила нас радушно, словно произошедшее в тот вечер, когда Поль получил синяк, было всего лишь нашей выдумкой. Мы с Пьером переглянулись, он покачал головой, едва сдерживая улыбку.
Это был исключительный ужин. Не из-за великолепия стола и утонченности блюд, которые приготовил сам Поль, а потому, что в гостях у Ланжевенов собрались пятеро будущих нобелевских лауреатов. Возле нас с Пьером сидели Эрнест Резерфорд, создавший планетарную модель атома, Габриэль Липпман, которому не было равных в области электрохимии, и Жан Перрен – он прославится своими исследованиями дискретной природы материи.
Весь вечер мы обсуждали радиоактивность. Беседа велась в форме диспута. Каждый из ученых высказывал свою точку зрения и ждал аргументов и возражений от остальных. Наконец все допили последний бокал вина, настало время расходиться по домам, но я заметила, что Пьер вовсе не спешит прощаться с хозяевами. Встав из-за стола, он пошел в сад. Я знала, что он намерен сделать. С некоторых пор он стал носить в кармане пробирку с раствором радия, покрытую сульфатом цинка, и охотно показывал ее людям. Он мог достать ее прямо в ресторане на глазах у изумленного официанта, а потом отвести его в темный угол и вместе наблюдать свечение радия. Вот оно, будущее!
В тот вечер гости последовали за Пьером в сад. Судя по всему, они знали, что им предстоит увидеть. По правде говоря, мы жили в интересное для науки время.
Пьер поднял повыше пробирку и потряс ее. Я ничего не сказала, однако не отрывала взгляда от его пальцев, так ненадежно ухвативших стеклянное горлышко. Мне показалось, они дрожали. В то мгновение Пьер все еще был самим собой: сосредоточенным, стремящимся проникнуть в суть вещей. Его движения оставались плавными и осознанными, словно он ставил какой-то опыт, и его мягкость никуда не делась, но что-то насторожило меня. Мой муж вдруг будто стал уязвимым и хрупким. Наши с Эрнестом Резерфордом взгляды встретились, и слова уже были не нужны. Пьер держал в руке будущее мира, однако никто не способен противостоять законам вселенной.
В тот вечер мы наблюдали пляску сияющего радия, и впервые в жизни я видела, как уязвим Пьер.
Четыре года спустя
– Они хотят вручить мне Нобелевскую премию за открытие радиоактивности.
Я услышала эти слова, когда накрывала на стол в садовой беседке.
– День обещает быть душным, – сказала я, расставляя стаканы, никак не отзываясь на эту новость.
– Если мы и правда получим Нобелевскую премию, то я добьюсь, чтобы ее присудили нам обоим…
– Нальешь воды в графин? – попросила я.
– Мари, да послушай же меня!
Я замерла и подняла на него взгляд:
– Послушать тебя? С какой стати? Разве на всем белом свете хоть кто-то готов выслушать меня?
– Я, Мари. Я восхищаюсь тобой и всегда в тебя верю.
