Поль был высоким, густые волосы всегда аккуратно причесаны, одет со вкусом. С этим лощеным обликом контрастировал лишь его взгляд – пронизывающий, пытливый, жгучий. Казалось, Поль всегда пристально наблюдает за тобой.
Пьер подошел к нему ближе.
– Значит, нужно продезинфицировать тебе ладони, – сказал он.
Поль показал ему свои руки – без следа царапин и ссадин, – и мы поняли, что велосипед тут ни при чем.
Тогда Пьер надел пальто и шляпу и предложил другу выйти. Стояла необычайно теплая погода для этой осенней поры, сад перед лабораторией был устлан ковром из опавших листьев. Я смотрела из окна: они разговаривали, а потом Пьер положил руку на плечо друга. В этом жесте чувствовалась сердечная теплота и поддержка.
– Это Жанна ударила его. Железным стулом, – поделился Пьер со мной несколько часов спустя, когда мы легли спать.
– Разве такое возможно? Но из-за чего? – спросила я без тени удивления, словно речь шла о чем-то очевидном и само собой разумеющемся.
– Причин, похоже, много. Ревность, нетерпимость, недовольство тем, что Поль допоздна работает в лаборатории, распри между их матерями, вспыльчивый нрав Жанны, ее заносчивость…
– Между ними нет ничего общего, – сделала я вывод.
Я свернулась под боком у Пьера и крепко держала его за руку, пока не уснула. Но после полуночи проснулась с ощущением, будто не смыкала глаз. По комнате разливался тусклый лунный свет. Пьер был рядом: глаза закрыты, лицо всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Я стала рассматривать веснушки на его светлой коже. А потом будто растворилась, вглядываясь в линию его губ и носа.
Но как вышло, что все эти черты лица оказали на меня такое сильное влияние? Как они пробудили во мне целую бурю переживаний? Именно тогда я поняла Жанну. Конечно, я не могла оправдать ее поступок, но осознала: она ударила Поля совсем не по тем причинам, которые перечислил Пьер, а из-за глубочайшего отчаяния и растерянности, нагнетаемых день за днем, оттого что она разделяла свою жизнь с человеком столь чуждым и далеким, ничем с ней не связанным.
Я перенеслась мыслями в постылое имение Зоравских и на миг ощутила безграничную благодарность этой семье. Если бы я тогда знала, что они уберегли меня от несчастной судьбы и, чиня препятствия нашему с Казимиром браку, помогли мне встретить единственную в целом свете душу, созвучную с моей душой, – то не испытывала бы тех страданий, которые, однако, послужили мне хорошим уроком.
Я улыбнулась в темноте и снова сжала горячую руку человека, которого полюбила навсегда. Он подарил мне веру в себя, и рядом с ним – я твердо знала это – я едва ли могла оступиться.
Ирен появилась на свет 12 сентября 1897 года. Я чуть было не разрешилась прямо на битуме, устилавшем пол лаборатории. Рождение Ирен пробудило во мне что-то мощное. Вечерами, глядя на дочь в колыбели, я всякий раз думала о том, что она, в тот момент такая беспомощная, сможет все. Наверное, эту веру разделяют все матери.
Первые два месяца все шло своим чередом, а потом Ирен перестала расти. В течение трех недель я упрямо взвешивала ее по два раза на дню, но это лишь усиливало мою тревогу.
– Давай возьмем кормилицу, – предложил тогда Пьер.
Я окаменела, услышав эти слова. И уже ждала, что меня вот-вот пронзит боль, но Пьер обнял меня как раз в то мгновение, когда это было нужнее всего, и женщина во мне сдалась перед здравомыслием ученой.
– Да, важнее всего вырастить ее здоровой, – ответила я.
С того дня я стала вести дневник, где записывала, как развиваются мои дочери: сперва Ирен, а несколькими годами позже – Ева. Сначала я отмечала только вес, но потом начала кратко описывать, как они меняются день ото дня. До конца своих дней я помнила, что в феврале 1898 года Ирен научилась хватать предметы и боялась слишком громких звуков, а в марте стала радоваться приходу отца, подпрыгивая на своем детском креслице.
Именно тогда женщина утвердила свои позиции рядом с ученой.
Я вернулась к опытам в лаборатории через несколько недель после родов. Отец Пьера Эжен после смерти жены переехал к нам. Мы наняли гувернантку, и она сняла с меня часть материнских обязанностей.
25 июня 1898 года при реакции с аммиаком мой неизвестный элемент стал выделять в триста тридцать раз больше энергии, чем уран.
– У нас получилось! – воскликнула я.
Я держала в руках пробирку с малым количеством черного порошка, который выделял энергию поразительной силы, и не отрываясь смотрела на него.
– У этого образца те же аналитические свойства, что и у висмута, но висмут совсем не обладает радиоактивностью. Перед нами новый элемент: знакомься, Пьер, это полоний.
– Полоний?
Пьер смотрел на меня с удивлением и любопытством.
– Я назову его в честь своей родины, потому что по-прежнему мечтаю увидеть ее снова свободной страной, а не провинцией Российской империи. Много лет назад на занятиях «Летучего университета» я так и предсказала!
Это воспоминание накрыло меня, яркое и отчетливое, словно я только что пережила то мгновение, и, когда муж подошел ко мне, я разрыдалась.
– Что ты предсказала, Мари?
