Для меня, как для человека творческого, большой отдушиной является моё участие в театральной труппе, которую собрала Елена Владимировна у себя в библиотеке. Подготовка спектакля идёт к логическому завершению – к премьере, которая состоится уже 23 февраля. Кстати, спектакль ставится по пьесе Леонида Филатова «Эликсир», и я играю в нём роль Второй Женщины, т.е. одна из тех, кто выпивает любовный эликсир и влюбляется в Доктора Мишеля.
После репетиции я наконец-то добрался в библиотеке до радиоприёмника, который обычно был оккупирован дагестанцами, и настроил своё любимое радио «Максимум». Наконец-то я услышал новые и старые творения своих любимых групп.
21 февраля, понедельник, 10:30, Североморск.
Изменение масштабов.
Вот кажется, что такого в том, что я вчера послушал эти песни? На гражданке я слушал их каждый день в большом количестве. А здесь, в армии, это кажется целым событием большого масштаба, о котором даже стоит упомянуть в дневнике.
23 февраля, среда, 19:00, Североморск.
Премьера.
Сегодня состоялась премьера нашего спектакля «Эликсир». Выступали мы перед личным составом нашей части. Думаю, что спектакль удался, и равнодушных не осталось. Да как же тут остаться равнодушным, если уже на переодетого в женщину мужика смотрят с вожделением, особенно… ну вы догадались кто!
После выступления наш режиссёр Елена Владимировна организовала нам сладкий стол, за что ей огромное спасибо.
Пожалуй, сегодняшний день был лучшим из всех, что я провёл в армии. Завтра мы выступаем перед офицерами и мичманами нашей части.
28 февраля, понедельник, 8:30, Североморск.
Караул.
Вчерашний вечер был самым счастливым из всех вечеров, проведённых в армии, ведь я наконец-то получил долгожданные письма: от мамы, сестры и отца. Эти письма пришли мне ещё в пятницу, но в субботу нужно было заступать в караул, а по приказу министра обороны караульным запрещено получать письма за три дня до заступления на боевой пост. Вот, к примеру, в пятницу я получил посылку от мамы. Мне саму посылку отдали без проблем, а письмо, которое содержалось внутри, отдали только вчера. Связано это с тем, чтобы наши гражданские дела никак не влияли на несение караула. Вдруг меня несуществующая девушка бросила бы, а у меня в руках заряженный Калаш. Поехал бы, наверное, разбираться или застрелился?
В карауле стоять мне понравилось. Хоть какое-то разнообразие – это раз. Целые сутки не видеть надоевшие мерзкие рожи некоторых сослуживцев – это два. Можно кушать вдоволь, пить сладкий чай и крепкий кофе, правда, купленные на наши же деньги, – это три. И самое главное – это осознание того, что ты занимаешься серьёзным и очень важным делом, а не мытьём посуды или уборкой снега, – это четыре.
Мне поручили самый ответственный пост №3. Первые два поста находились на улице, на вышках, одна вышка при въезде на территорию гауптвахты, а вторая на заднем дворе. Третий пост находится в непосредственном соприкосновении с камерами заключённых. Меня закрывали на броневую дверь в коридоре, где находились камеры заключённых, и оттуда не могли убежать ни только заключённые, но и даже я. При себе я имел только автомат и 60 патронов.
Мы жалуемся на то, как худо живётся нам, бедным и несчастным матросикам, в своих тёплых и уютных кубриках, где мы имеем возможность спать в чистых постелях, ходить, когда захочется в туалет, и где нас кормят 4 раза в сутки. У заключённых всего этого нет. Кормят их тем же самым, что и нас, но только в ещё более ограниченном количестве. Живут они, точнее, находятся, в маленьких сырых и холодных камерах, размером примерно один на два метра. В стене наверху прорублено крохотное зарешеченное окно, в которое они не имеют возможности даже посмотреть. Посередине камеры влит в бетонный пол, так называемый, железный табурет, но сидеть на нём очень неудобно, т.к. его седалищная часть размером с CD-диск. Попробуй на таком посиди весь день. Лежать тоже было не на чем, так как утром заключённые выносили из камер свои шконки и только перед отбоем их заносили обратно. Так вот и слоняются целыми днями по камере, – два метра туда и два обратно.
Ходят в туалет они в установленное время, но не всегда можно приказать своему мочевому пузырю или кишечнику не хотеть в туалет. Когда это случается, заключённый обращается ко мне, с «громаднейшей» просьбой, я по трансляхе выхожу на связь с дежурным офицером и передаю ему просьбу заключенного, и уж если офицер соблаговолит, то заключённому повезло, если нет, то извините – терпи или гадь прямо в камере. Как правило, офицер откликался на просьбу заключённого только на второй или третий раз, когда понимал, что это уже неминуемо.
