— Ты ошибаешься. Я жена и мать, вот и всё. А ты… ты один из самых привлекательных холостяков Нью-Йорка. Я тоже читаю газеты. Арон, почему ты сегодня здесь?
— В качестве одолжения дедушке. Я пообещал ему выписать чек на пятьдесят тысяч долларов и притвориться хорошим. А почему ты здесь, Лилиан?
— Мероприятие проводит благотворительная организация, которую я возглавляю, и…
— Я имею в виду здесь, разговариваешь со мной. У тебя есть куда более интересные гости.
— Не такие интересные, как ты.
— Я вдруг стал интересным? Ты годами делала вид, что не знаешь меня.
— Когда мы пересекались, ты всегда был в компании. Кроме того, ты тоже не раз притворялся, что не знаешь меня.
— Полагаю, мы оба не были заинтересованы в том, чтобы вести себя по-другому. Мне просто интересно, что изменилось сегодня. Эмери перестал тебя развлекать? То, как он смотрит на нас сейчас, не намекает на симпатию.
Несколько мгновений мы оба молча смотрим друг на друга.
— Как думаешь, Арон, мы могли бы увидеться?
— Разве мы уже не делаем этого? Лилиан, я тебя вижу хорошо.
— Я имею в виду… позже… в другом месте.
— Зависит от того, что ты подразумеваешь под «увидеться». Если это значит трахнуться втайне от твоего мужа-мудака, то мой ответ — нет. Не потому, что я стал чертовски нравственным, а потому, что нет никакого удовольствия в том, чтобы забраться в твою постель без его ведома.
Признаюсь, я испытываю определённое удовлетворение, когда Лилиан вздрагивает. Искра гнева искажает её доселе улыбающееся выражение лица. Её истинная сущность проступает за фасадом, как фреска, покрытая слоями белил. Затем маска снова берёт верх.
— Я просто хочу поговорить, — уточняет она. — Нам есть что сказать друг другу.
— Это скорее тебе много чего нужно сказать мне. Думаю, я сказал тебе всё, более или менее.
Лилиан кивает, хотя и не слишком радостно. Затем достаёт из папки визитную карточку и протягивает мне. — На обратной стороне я написала свой личный номер телефона, — объясняет она.
Затем, ничего не добавляя, Лилиан бросает мне взгляд (от которого на месте Эмери у меня разболелась бы голова, поскольку содержит намёк на возведение рогов), оставляет меня и идёт к другим гостям.
***
Как и ожидалось, благотворительный вечер превратился в настоящую осаду со стороны женщин, желающих закончить вечер менее скучным способом. И я, обычно презирающий таких самок, которые, казалось бы, охотятся за сексом, но на самом деле ищут мужа, делаю вид, что с радостью принимаю их внимание.
Сегодня я не буду трахать ни одну из них, но мне нравится, что в это верит Лилиан. Не знаю почему, или нет, знаю. Возможно, я предвкушаю удовольствие от того, как буду обращаться с Лилиан как с дерьмом, как она вела себя со мной; как буду унижать, а потом трахать до тех пор, пока от неё не останутся одни кости. Не исключено, что у меня до сих пор есть к ней чувства, возможно, моё сердце ещё не совсем охладело, но я не позволю чувствам снова сделать меня идиотом.
Девушки, представляющие женщин — жертв насилия, для которых мы выписываем большие чеки, подают нам ужин. Не могу не задаться вопросом, как Джейн получила свои травмы. Издевался ли над ней мужчина, когда она была ребёнком? Что сделало её таким неуверенным, нескладным существом, каким она является сейчас?
Не то чтобы она была такой уж нескладной, если подумать. Она обслуживает соседний со мной столик, и я не могу её не заметить. Сегодня на ней надеты удобные туфли без каблуков, она меньше хромает и двигается удивительно гармонично. Левый профиль, свободный от шрамов, совершенен, как у куклы. И даже её неуверенность в себе не столь монолитна: временами из неё просачиваются гнев и твёрдость, делающие Джейн похожей не на девушку, а на женщину.
Вдруг, пока сидящая рядом со мной цыпочка, рассказывает о том, как ей нравится делать добро для других, и опускает руку на моё бедро, раздаётся быстрый вскрик, привлекающий моё внимание.
Джейн только что пролила вино на одежду одного из обедающих. Она начинает извиняться, заикаясь и бледнея, и становясь похожей по цвету на розы с длинными стеблями, что стоят в высоких вазах, украшая центр стола. Гостю хочется осыпать Джейн оскорблениями, но он сдерживается, чтобы не показать, как мало его заботит судьба всех на планете женщин, подвергшихся насилию.
Я испытываю странное чувство раздражения, понимая, что Джейн дрожит. Несколько мгновений я уверен, что это реакция на грубость, пусть и сдержанную, со стороны белокожего мужчины, ставшего теперь фиолетовым, но потом понимаю, — источник расстройства Джейн в ком-то другом.
