Я не прощаюсь полностью

Я в растерянности беру пачку лапши, которую мне протягивает Инсон, и тут же попугайчики перелетают на мои плечи. Я повторяю за Инсон, разделяя палочку лапши на две части, и одновременно протягиваю их обоим попугаям, немного растерявшись, не зная, на кого из них сначала посмотреть. Каждый раз, когда они отламывают лапшу, мои ладони немного дёргаются – такое ощущение, будто ломается грифель автокарандаша.

Я не знаю, как спят и умирают птицы.

Обрывается ли их жизнь, когда угасает оставшийся свет?

Их жизнь – этот хрупкий поток энергии – протянет ли он до утра?

Как долго ещё до рассвета?

Колотящий всё моё тело холод понемногу спадает. Температура явно не может повышаться, но меня клонит в сон, словно на мою куртку наваливается кусок тёплого воздуха. В какой-то момент притупляется ощущение падающих на веки снежинок. Мне уже почти не холодно.

Каждый раз, засыпая и отпуская колени, я обратно сплетаю пальцы. Я не чувствую ни падающих снежинок – которые ощущаются как слегка касающийся меня кончик кисти – ни наворачивающуюся на глаза влагу.

В этом снотворном тепле, которое расплывается по моему телу, словно рябь, я вновь погружаюсь в мысли. Циркулирует не только вода, но и ветер, и море тоже. В тех облаках складываются не только снежинки этого острова, но и со всяких других далёких мест. Возможно, когда я впервые протянула руку к первому снегу в городе К. в пять лет, и когда я насквозь промокла на велосипеде в ливень в Сеуле в сорок лет, и когда семьдесят лет назад на спортивном поле рядом со школой сотни тел детей, женщин и стариков завалило снегом до неузнаваемости, и когда от латунной водяной колонки отскакивал дождь и цыплята с курицами роптали, размахивая крыльями, у себя в клетке, и когда вместе с каплями воды рушатся кристаллы и окровавленный лёд, и даже сейчас – когда на моё тело валится снег – возможно, это всё одна и та же вода.

Тридцать тысяч человек.

Инсон присела на корточки и облокотилась на освещённую солнечным светом белую стену. Вместо её лица камера сбоку запечатлела её колено и плечо, а остальное пространство в картинке занимала стена, на которой качалась непонятная тень. Переросшая трава слегка теребила хлопковую рубашку Инсон.

– В Тайване тоже тридцать тысяч, а в Окинаве около ста двадцати тысяч человек были убиты, – её голос был, как всегда, спокоен.

– Иногда я думаю об этих цифрах. И о том, что все эти места – это изолированные острова.

Дёргающийся по стене свет постепенно всё больше овладевает пространством и за доли секунды в линзах камеры не остаётся ничего, кроме гигантского блика.

Каждый раз, когда я проваливаюсь в сон, будто меня всасывает тёплый свет, я поднимаю веки. Но открыть глаза не получается – то ли от давящей дремоты, то ли от тонкого льда, оледеневшего у меня на ресницах и краях глаз.

В моём размытом сознании всплывают лица. Эти мертвецы кажутся мне незнакомыми, но это не так – это живые люди с заморской земли, я уверена в этом. Параллельно передо мной возникают свежие воспоминания – в них нет ни порядка, ни контекста. Словно дюжина танцоров вываливается на сцену одновременно, и каждый танцует своё. Они раскрывают своё тело и, в миг леденея, блестят словно кристаллы.

Наверное, я умираю, да? Всё известное мне обращается в кристаллы, и я более не чувствую боли. Тысячи воспоминаний мелькают передо мной, словно снежинки, изящно обрётшие форму. Не понимаю, что происходит. Вся боль, радость, пронизывающая грусть и любовь – они, не перемешиваясь между собой, но при этом едино и одновременно излучаясь, формируют нечто похожее на космическую туманность.

Мне хочется спать.

Я хочу уснуть в этом восхищении.

Да, пришла пора поспать.

Но как же попугаи?

Я чувствую, как что-то теребит мои кончики пальцев.

Бьётся слабый пульс.

К кончикам пальцев льётся слабый поток энергии, но он в любой миг может оборваться.

Снова начал дуть ветер.

Тело больше не съёживается, пальцы рук распутаны. Я поднимаю тяжёлые руки и стряхиваю тонкий лёд со своих глаз. Слышится звук завывающего в лесу ветра. Это он меня разбудил? Я поднимаю веки и не могу поверить своим глазам – это свет. Слабое синеватое свечение, еле различимое от тьмы, падает на горки снега в стороне от меня.

Светает.

Или это сон?

Нет, это не сон. Лютый мороз давил на меня, словно ожидая, когда ко мне вернётся сознание. Выпрямив своё без конца трясущееся тело, я ложусь на землю и смотрю в небо. Наконец-то. Тьма рассеивается, снег перестал идти. Порывистый ветер поднимает только что выпавшие снежинки с земли, они поблёскивают в лунном свете. Ветер рассеял снежные облака, и бледная луна показалась над лесом. Громоздкие тёмные тучи под дуновениями ветров стремительно разбегаются.