Здесь Инсон никогда не торопилась. В особо влажные дни в воздухе плотно смешивались запахи самых разных деревьев, и она, словно это был какой-то знак, заполняла до краев чайник и заваривала чай, потому что деревья становились тяжелее обычного и с ними было труднее работать. Поэтому в такие дни лучше всего отложить работу на потом, чтобы избежать несчастных случаев. Так Инсон балансировала спешку и размеренность, при этом занимаясь всем в одиночку. С её слов такую крупную мебель, как комоды, нужно было высушивать раз семь, переворачивая её с одной стороны на другую, но даже если работа занимала дней пять, с ней можно было справиться в одиночку, если следовать базовым принципам.
Но всё же мне казалось, что делать это одной ей было трудно. Я говорила ей о том, что брёвна из моего сна были размером с человека, однако их пропорции были несколько иные.
Я возвращаюсь к выходу и закрываю дверь – на замок, чтобы не открылась от ветра.
Иду на другой конец помещения, пытаясь обойти все места, где есть кровь или брёвна. Подойдя к двери, открывающейся во внутренний двор, я замечаю несколько стоящих рядом брёвен, окрашенных в чёрный цвет. Видимо, она экспериментировала с пигментами, чтобы понять, как получить нужный оттенок. Я смотрю на эти брёвна разных оттенков чёрного, и мне начинает казаться, будто они со мной говорят. От рисования тушью должно клонить в сон, но меня накрывает чувством, что вот-вот меня окутают кошмары. Ещё непокрашенные недавно срубленные деревья неподвижно погружены в тишину, а те чёрные… они будто бы дрожат.
Почему-то я не могу оторвать от них глаз, стою как вкопанная – но мне нельзя медлить. Покрутив дверную ручку, я толкаю дверь, но она не открывается. Сначала я подумала, что нужно её просто потянуть – не помогло. Я налегаю на дверь всем телом и ещё раз её толкаю – сверху видна щель, поэтому я пытаюсь чуть сильнее надавить снизу. Протолкнув её в снег так, чтобы можно было просунуть руку, я счищаю снег, толкая её дальше, чтобы можно было пролезть боком.
Единственный источник света в доме исходит из дверного проёма, так что дверь закрывать нельзя. Делаю пару шагов вперёд, преодолевая буруны снега, и, испуганно вздрогнув, останавливаюсь – посреди двора лежали будто какие-то длинные, чёрные, дёргающиеся руки – потом я поняла, что это было дерево, но прохладная дрожь таки пробежала по моей спине.
Это было то же дерево, которое застало меня врасплох и в прошлом году осенью – похожее на иву пальмовое дерево с маленькими свисающими ветками.
– А я уж было подумала, что это люди… – пожаловалась я Инсон на выглядывающее в коридор дома дерево.
– Ночью ещё больше похоже, причём даже зная это, я всё равно каждый раз вздрагиваю – кто это в такой поздний час пришёл? – рассмеявшись, ответила она.
Это было сумрачным вечером. В полумраке слегка дул ветер – и это напоминающее туловище человека дерево размахивало своими широкими рукавами вперёд-назад, словно направляясь к нам.
А сейчас под сильными порывами ветра дерево махало своими ветками ещё сильнее. Я отпрянула назад в страхе, что сейчас оно восстанет из снега и ринется на меня. Но продолжала пробираться сквозь снег к тёмному домику.
Ама, скорее всего, при такой темноте спит, но стоит включить свет, и он сразу запищит – он делал так каждый раз, когда по утрам Инсон снимала с клетки накинутую на неё ткань. Я спросила Инсон, всегда ли они пищат, на что она ответила:
– Не знаю, но они так с самого начала, как я их завела, делают.
– Просто звук так напоминает белоглазку… – сказала я, и Инсон тут же рассмеялась.
– Кто знает, может, они просто нахватались этого у птичек на воле.
– Главное, что ворон не имитируют, – шутливо добавила Инсон.
Я прохожу через входные ворота – они не были заперты. Останавливаюсь перед внутренними, снимаю перчатки и убираю их в карманы куртки. Вытаскиваю онемевшие ноги из насквозь промокших кроссовок. Отодвинув раздвижную дверь, захожу в коридор и начинаю нащупывать стену пальцами – нахожу выключатель.
Сквозь щели в стропилах и деревянных окнах без устали насвистывает ветер, словно кто-то вдалеке визжит – и это единственное, что нарушает мертвую тишину помещения. Широкое окно, выходящее в тёмный двор, как зеркало: я вижу своё отражение. Я снимаю капюшон куртки и смотрю на свою окровавленную голову со спутанными волосами.
В задней части коридора перед окном есть столик из кедра, который Инсон сделала сама – на нём должна быть клетка с попугаем. Сбоку от стола ровно развешаны металлические кольца, тёмная тканевая накидка и принадлежности для уборки. Внутри клетки на одной высоте, чтобы попугаи чувствовали себя наравне, расположились жердочки и двое качелей, сделанных из бамбука и покрытых наждачной бумагой.
Сквозь грохочущую тишину я продвигаюсь к пустующим жердочкам. Тарелочка с водой внутри клетки пустая, как и деревянное блюдце с сушёными фруктами и квадратная силиконовая бочка с кормом. Куча шелухи валялась на круглой фарфоровой тарелочке – видимо, он всё склевал. А рядом с тарелкой был и сам зачинщик – Ама.
