– Ама, – прорывается мой хриплый голос сквозь тишину. – Я пришла тебя спасти.
Онемевшим указательным пальцем я открываю замок от дверцы клетки и протягиваю руку к его голове.
«Ну же, пошевелись».
«Я пришла за тобой».
Моя рука касается мягкого тельца.
Остывшего мягкого тельца.
Умер.
Ни единого звука.
Только моё дыхание и трущиеся о металлическую клетку рукава моей куртки.
Я отшагиваю назад и иду в кухню, открываю все шкафчики под раковиной. Встав на носочки, достаю с самой высокой полки алюминиевую коробку со сладостями. Вместо сладостей там теперь чайные пакетики – выкладываю их всех на полку. С пустой коробочкой я вхожу в комнату Инсон.
Включаю свет – одноместный матрас, шкаф для одежды на три человека, комод с пятью отделами, стол с накрытым белой накидкой монитором для работы, книжные полки из пихты. На металлических полках рядом с дверью на самом высоком ряду расположились различные сборники, переполненные разноцветными закладками-стикерами, а на четырёх полках снизу – несколько дюжин больших и маленьких бумажных коробок. На них наклеены стикеры для заметок, где Инсон ручкой написала даты и ключевые слова. В шкафу для одежды скромно развешаны шесть вешалок со знакомой мне зимней одеждой, а всё остальное пространство занимает оборудование для съёмок. Закрыв шкаф, дальше я выдвигаю верхнюю полку комода – там нижнее бельё и носки, на полке ниже – одежда на осень, весну и лето, в третьей корзинка с платками и шарфами, а в углу на белом дне вырисованы маленькие фиалки. Я достаю платок, похоже, он совсем новый, и его не использовали.
Возвращаюсь к клетке.
Я всматриваюсь в окутанное тишиной крошечное тело, по жилам которого совсем недавно текла тёплая кровь. Чувствую, как эта оборвавшаяся жизнь пронзает мою грудь клювом, пытаясь пробиться к моему сердцу – чтобы поселиться там, пока оно бьётся.
Завернув попугая в платок, я поднимаю его и сквозь тонкую ткань чувствую его охладевшее мягкое тельце. Сложив чуть раскрытые крылья, я ещё раз заворачиваю его в платок и кладу в коробочку от сладостей. Я постаралась тщательно закрыть всё тело, но из верхней части выглядывает его лицо.
Положив коробку рядом с клеткой, я снова отправляюсь в комнату Инсон. Я перебрала все вещи на полках, но найти шкатулку с принадлежностями для шитья не смогла. Ухожу в комнату, где жила мать Инсон, включаю там свет. Здесь давно не включали обогревание, вся комната пропитана холодом. Как и в тот раз, когда я приезжала, перед шкафом для одежды на полу разложен матрас – а на нём сложенные одеяла с заправленными краями.
Наступая на хлопковый матрас, подхожу к шкафу для одежды – и меня нагоняет мысль: а этот лобзик все еще там? Эти лезвия изгоняют кошмары или же сны избегают лезвий?
Я открываю старую дверь шкафа, покрытую потрескавшимися перламутровыми узорами. Внутри пространство слегка окутано запахом нафталина и старомодными тряпками. Вижу шкатулку – она полностью покрыта красным шёлком, пришитым нитками чёрного цвета, и уже сильно износилась от бесчисленных пальцев, касавшихся её. Я нагибаюсь под старыми кардиганами и блузками, окутанными в темноту. Достаю шкатулку и открываю крышку. Растыканные по углам иголками белые и чёрные нити, грубой формы напёрсток для шитья, разные пуговицы, заржавевшие ткацкие ножницы и расположившийся на набивке из картона клубок с хлопковыми нитями.
Я снова прикрываю лицо мёртвого попугая. Ещё раз обматываю раскрывшуюся часть платка белыми нитками и обрезаю ножницами. Перевязала плотно – попугая больше не видно. Подношу руку к глазам и чувствую, что льётся что-то липкое – оно перемешалось с кровью от порезов об ветки в зарослях – всё это я поспешно вытираю об свою куртку. Терпкие и липкие капли снова выступают на ранах. Не понимаю. Ама – не мой попугай. Я никогда и не любила его так сильно, чтобы страдать от его смерти.
Коробочка шириной была чуть больше ладони, а тело попугая – очень крошечное, так что чтобы оно не болталось внутри, нужно ещё раз обмотать его. Я развязываю свой шарф и обкладываю им внутренние стенки коробки. Он не сильно широкий и не длинный – от ветра он не очень-то и помогал – так что он идеально заполнил всё пустое пространство.
Закрыв коробку крышкой, я понимаю, что, если я не хочу, чтобы тельце попугая не сожрали мыши и тараканы, нужно ещё обмотать её снаружи. Из большой корзины у входа в ванную комнату я беру чистый на вид белый платок и обматываю им коробку. Отрезаю длинный кусочек нити и, два раза перевязав платок, завязываю узел.
Огромная куча снега – словно туда вывалили несколько десятков мешков с сахаром – поблёскивает светом из дома. Я достаю из-под стрехи заваленную снегом метёлку из леспедецы. В одной руке держа коробку с птицей, другой я сметаю снег – под ним нахожу отсыревшую лопату.
«Где бы его похоронить?» – думаю я, откладывая коробочку под стреху, и беру в руки лопату.
«Где бы его похоронила Инсон?»
