Я не прощаюсь полностью

Сестра мамы сняла верхнюю одежду и, зубами оторвав рукава, накрыла ими две раны, чтобы остановить кровотечение. Они, поочерёдно меняясь, донесли сестрёнку, потерявшую сознание, до дома двоюродного дяди. Когда три сестры появились на пороге, напоминая своим видом пропитанную кровью горстку фасолевой каши, взрослые от шока не могли произнести ни слова. Из-за запрета на выезд они не могли ни поехать в больницу, ни вызвать врача и провели сутки в маленькой комнатушке у входных ворот. Младшую сестрёнку переодели в одежду, которую дали родственники, она спокойно дышала, безболезненно. А мама укусила свой палец до крови: думала, что если дать младшей испить её, то это её спасёт – ведь она потеряла много своей. У неё только недавно выпали молочные зубы, и указательный палец мамы идеально пролез через едва прорезавшиеся новые зубы. Кровь потекла внутрь. В какой-то момент сестрёнка, словно младенец, начала посасывать палец – мама была так счастлива, что у неё перехватило дыхание.

В глазах Инсон заиграли искорки. Словно пытаясь потушить их, она закрыла глаза. Когда она подняла веки, от этого пламени не осталось ни следа.

– Когда у матери постепенно слабел разум, она чаще всего говорила о событиях той ночи.

Свеча в моей руке осветила лицо Инсон снизу, оставляя глубокую тень на переносице и веках.

Тогда она была физически очень сильной – и во время рассказа, и после она, что было мочи, сжимала мои ладони. До такой степени, что казалось, кости моих запястий вот-вот сломаются. Она говорила, что вспоминала обо всём каждый раз, когда из её пальца текла кровь после случайного пореза ножом. Каждый раз, когда слишком коротко стригла ногти и на ещё не зажившую ранку случайно попадала соль, она вспоминала сестрёнку, что дрожа посасывала её палец.

Мама продолжала кусать свой палец.

О чём же ж ты думала, когда тащила её сюды? Могли же ж вы её оставить там подле батюшки и матушки убиенных, но надо вам было её волочить с самых ячменных полей до нас. Думаете, ждала она вас там? Иль думаете, спасибо она вам скажет, что спасли её?

Снаружи комнаты послышался шум.

Инсон замолчала.

Звук был таким тихим, что расслышать его можно было только в абсолютной тишине. Звук шуршащего в воде песка – будто кто-то водит рукой в мешке с рисом – понемногу то становился громче, то утихал.

– Давай лучше здесь останемся, – тихо сказала Инсон, как будто я ей предложила выйти. – И без нас обойдётся, – следом прошептала она.

– Они не к нам.

Звук сыплющегося песка – перемешивающегося риса – становился всё громче. Сразу отовсюду доносились звуки полёта, хлопанье крыльев и шелестение перьев, и птичий писк – со стороны клетки, кухонного стола, раковины. «Это попугаи?» – подумала я. Не просто тени, а крылья, рассекающие воздух и качающиеся на абажуре над кухонным столом, как на качелях.

Мы сидели молча, пока звук не оборвался. Он постепенно стихал, словно редеющий поток воды, медленно угасал – словно последняя нота завершающейся мелодии. Всё затихло, будто только что шептавший спящий человек умолк.

Вглядываясь в погружённое в темноту окно, я чувствую, будто оказалась под толщей воды, и вокруг – полная тишина и уединение. Словно если приоткрыть окно, в комнату тут же ворвётся поток.