Я не прощаюсь полностью

Но сестра не хотела верить словам незнакомого ей человека, поэтому они решили остаться и подождать, пока не стемнеет. Маму всё клонило в сон, в какой-то момент прибежала собака с одного из домов рядом – она поигралась с ней, пощекотала, погладила. Но сестра ни на секунду не отводила взгляда с того закоулка, где должен был появиться брат.

Закрываю глаза.

В них бьёт свет, освещающий коридор читального зала – он постепенно пробирался через жалюзи с окон на западной стороне и наконец добрался до моего лица. Он словно в мгновение смыл с меня всю кровь, льющуюся с прочитанных страниц. Наверное, поэтому я запомнила сноску, которую прочла перед тем, как покинуть это солнечное место: информация была о событиях ночи, но содержание ослепило меня, как солнце.

Нас примерно двенадцать часов везли до Мокпхо, но когда мы прибыли, приказа сходить с корабля не было. Мы сошли с него истощённые голодом – не ели и не пили весь день. Помню, что причал покрыло изморосью и было очень скользко. Пристань заполнилась сотнями людей, которых полицейские с ружьями за спиной стали выстраивать рядами. Мужчин и женщин отдельно, и тех, кто был младше восемнадцати, отдельно от остальных. На это разделение ушла куча времени. Хоть дело и было летом, но лил проливной дождь, так что много кто кашлял, еле держался на ногах или вовсе падал. Когда начали сажать людей в приехавшие тюремные автомобили, какая-то молодая девушка с конца линии стала реветь: «Нет! Не может быть!» Полицейские приказали ей оставить на пристани своего мёртвого младенца – он умер в пути, то ли от голода, то ли от болезни. Она отказывалась идти, пытаясь вырваться из рук полицейских, но те вырвали у неё из рук ребёнка, бросили на землю и повели её в машину.

Не понимаю. Почему?.. Я прошёл через каторгу, жестокие пытки… Но вспоминаю всегда именно голос той девушки… И то, как тысячи шагающих в ряд человек оглядывались на того младенца…

Открываю глаза – передо мной лицо Инсон.

Спускаемся.

Туда, куда не дотянется преломлённый на поверхности воды свет.

За тот предел, где притяжение сильнее подъёмной силы воды.

– Это было в коробочке с иголками, – сказала Инсон, заворачивая письмо в тёмно-красный шёлк. – Оно было неприметно пришито к боковым поверхностям внутри крышки. Если бы мама не попросила меня его вытащить и принести, я бы никогда о нём и не узнала.

Теперь понятно, почему этот шёлк показался знакомым – я уже видела эту жестяную коробочку с иголками. «Может, она специально хотела его скрыть?» – подумала я. Может, каждый раз, чтобы прочесть письмо, она обрывала нитки, а потом снова всё зашивала?

– Первое письмо моего дяди – брата мамы – пришло в дом двоюродного дяди в марте 1950 года, – сказала Инсон. – Мама написала ответное, и это – второе, которое он прислал в мае в ответ на письмо мамы. Первое письмо себе забрала тётя – сестра мамы – так что у мамы осталось только это.

О жившей в Сеуле тёте Инсон я помнила смутно. Инсон как-то рассказывала, что ростом она была выше её матери, голос у неё был звонче, а черты лица – изящнее. Когда наступали летние каникулы, она брала с собой на остров внучку, и они проводили там чуть больше месяца. У неё ещё была племянница, в которой она души не чаяла даже больше, чем в своей первой внучке – зимой всегда окутывала её в шарф и перчатки – но примерно в то время, когда Инсон пошла в среднюю школу, ту настигла какая-то болезнь и она рано покинула наш мир.