Я почувствовала, что из-под предложений, которые изначально были явно сказаны диалектом из Северного Кёнсана, словно что-то сочилось. Свет свечи падал на что-то липкое, по консистенции похожее на кашу из фасоли – несло запахом крови.
– Откуда ты достала эти статьи? – спросила я, подняв голову. – Как опубликованные в Северном Кёнсане статьи попали сюда?
– Купили, – уверенно ответила Инсон, когда я вдруг поняла – этим занималась не та бабушка, что доставала из-под одеяла сморщенные руки, а женщина с чёрно-белой фотографии, смотревшая в линзу камеры – от маленького тела которой вовсю сочилась жизненная сила.
– По-моему, она тогда пришла на поминки у станции Тэгу, где и получила какие-то распечатки.
Статья о поминках у станции всё ещё не убрана. Я подношу к ней свечку и рассматриваю фотографию. Из всей людей около двух третей – женщины. Сотни женщин – некоторые из них в длинных белых траурных одеяниях с перевязанным поясом, остальные – в белых платьях до колен – смотрят в сторону плаката.
«Так вот как они тогда одевались», – подумала я, смотря на нечеткие черты лиц женщин. Видимо, тогда уже носили платья с круглыми воротниками и короткими рукавами. Как только я собралась встать и достать из коробки рамку, чтобы проверить, из пустоты ко мне протянулась рука Инсон. На папке с документами, которую она держала, ручкой насыщенно-синего цвета иероглифами было записано имя получателя:
В адресе отправки был прописан адрес из Тэгу, а также приклеена квадратная марка сиреневого цвета. Подношу свечу ближе и читаю про себя: «Общество семей погибших, провинция Северный Кёнсан».
Просовываю руку в охладевшую папку и достаю пополам сложенную брошюру, в ней – около десяти листков шершавой бумаги блокнотного размера переплетены нитью. На обратной стороне обложки – для которой не стали отдельно использовать твёрдую бумагу – письмо:
После десяти лет тоски совсем скоро наступит день
Мне показалось, что это предложение написал тот же человек, что взывал других преодолеть давнее чувство страха – оно было так же длинным и ревностным. Не дочитав его, я переворачиваю страницу, где встречаю несколько чёрно-белых фотографий скверного качества.
– Это фото было сделано в 1960 году напротив кобальтовой шахты. По-моему, в тот раз моя мама не ездила туда. Но поскольку она вносила членский взнос в Общество семей погибших, ей прислали это письмо.
Инсон указательным пальцем ткнула в мужчину с очками посередине фотографии и сказала:
– Он был главой Общества. Сразу же после государственного переворота в мае следующего года его арестовали и приговорили к смертной казни. А стоящего рядом с ними заведующего общими делами в Обществе посадили на пятнадцать лет.
На следующей странице – качеством ещё хуже – была фотография шахтного ствола, копию которой разослали всем семьям, вместе с приписками к ним. Если бы я впервые увидела этот пейзаж на фотографии, я бы ничего не разобрала – все детали размылись в оттенках чёрного и белого. В переплёт на развороте была втиснута мелкая вырезка из раздела «Общество» вечерней газеты.
Этот газетный кусочек бумаги был весь истрёпанный, испещрённый перекрёстными узорами – по виду множество раз он был сложен и по горизонтали, и по вертикали. На нём китайскими иероглифами было записано – «Смертный приговор» – а под самым сложным из иероглифов прописано произношение. На полях рядом вписан телефонный номер – с кодом Тэгу.
– Это же…
– Тот же, что и здесь.
Вытянув руку, Инсон переворачивает страницы брошюры и указывает на нижний край последней страницы. Там распечатаны номер банковского счёта в сельскохозяйственном союзе, на который отправляли членский взнос и пожертвования, имя его владельца и телефонный номер с кодом Тэгу.
