– В том году в Северном Кёнсане погибло около десяти тысяч участников движения Подо, – сказала Инсон. – Да ты ведь и сама знаешь, что тогда по всей стране умерло, по меньшей мере, тысяч десять.
Я закивала головой, проговаривая сквозь зубы:
– А может того и больше…
Я знала об этом движении: после установления власти в 1948 году её членов расценивали левыми и планировали их «перевоспитать». Если хоть один человек из семьи приходил даже просто послушать лекцию о политике, это уже рассматривали как вступление в их ряды. Многих людей записывали деревенские старосты, чтобы достичь квоты, выданной правительством, а также многие другие отзывались добровольно, потому что им обещали за это выдать рис и удобрения. Вступали целыми семьями – включая и женщин, детей и стариков. Летом 1950 года, когда разразилась война, людей арестовывали по этим спискам и расстреливали. Предполагается, что по всей стране тайно захоронили от двадцати до тридцати тысяч человек.
– Арестованных тем летом в Тэгу членов движения Подо разместили в тюрьме Тэгу, – сказала Инсон, подбирая стопку фотографий, завёрнутых в хрустевшую бумагу для чистописания. – Каждый день в грузовиках привозили по несколько сотен людей, места в тюрьме быстро закончились, поэтому заключённых начали расстреливать. Тогда было убито около полутора тысяч человек левого толка, из которых где-то сто сорок были с Чеджудо.
Инсон, развязав нитку, раскрыла бумагу, извлекая фотографии. Чёрно-белые, плохого качества, пейзаж – разбросанные по полу черепа.
– Это в шахте в Кёнсане. Её закрыли в 1942 году, то есть к тому времени она была пуста.
Фокус камеры падал за лежащие черепа – хотя носы и глазницы их виднелись даже вне фокуса – на трёх присевших на корточки мужчин среднего возраста с карманными фонариками в руках и выправленными на штаны яркими рубахами с короткими рукавами. Фотография сильно склонялась кверху от пола. Видимо, в помещении потолок был довольно низкий.
– Здесь расстреляли около трёх с половиной тысяч человек. Заключённых и членов движения Подо из тюрьмы Тэгу, а также членов из Северного Кёнсана, которых держали на складе недалеко от полицейского участка.
Инсон протягивает руку к копиям именных списков, что я держала в руках.
– Военные грузовики въезжали в шахту несколько дней подряд. Были очевидцы, которые докладывали о звуках выстрелов, доносящихся с рассвета до ночи. Когда ствол шахты переполнился телами, они перешли в ущелье неподалёку – расстреливали и хоронили людей там.
Инсон приложила палец к вертикальной линии, начерченной рядом с именем Кан Чонхун, и сказала:
– Здесь датой указано девятое июля, значит, дядю убили не в ущелье, а ещё в шахте. Вероятнее всего, людей с печатью от двадцать восьмого числа убили в ущелье, а узнать, где лежат останки расстрелянных двадцать седьмого числа людей – невозможно.
Бросаю взгляд на карандашную линию, куда лёг палец Инсон. Линия так сильно продавлена в бумаге, словно её рисовали не карандашом, а ручкой. Приложив палец, можно на ощупь найти места с вдавленными в бумагу подчёркиваниями. «Интересно, а тот, кто писал, тоже это понимал?» – думаю я. Понимал ли он связь между датой отправки и местом расстрела, которую только что разъяснила Инсон?
– Это было летом 1960 года – ответственные за это люди были отправлены в отставку во время апрельской революции – тогда впервые собрались семьи погибших.
Аккуратно передав мне газетные вырезки с крошащимися уголками, Инсон достаёт наполовину сложенную вырезку. Она раскрыла её двумя руками – внутри раздел «Общество» с вырезанной нижней частью, где обычно бывала реклама. Газетка напоминает ту статью, где писали о поминальной службе. Но, судя по дате, опубликовали её где-то на месяц позже.
– Это статья о семьях погибших, которые впервые спустя десять лет пришли к шахтному стволу. Эти фотографии тоже были сделаны тогда, но их не стали публиковать, а потом просто раздали семьям.
В статье действительно не было фотографий шахтного ствола. Вместо них рядом с главной статьёй поместили панораму входа в шахту, а слева от неё – интервью с главой Общества семей погибших.
