Отец сказал, что он был рад, когда услышал, что в тюрьму прибыло ещё триста человек с Чеджудо. В первую очередь потому, что он надеялся услышать вести о своей семье. Тогда ему и рассказали о том, что людей с Сечхона сначала завели в государственную школу в уездном городе П., а потом расстреляли на песчаном берегу. И рассказал ему об этом как раз брат мамы. Он также сказал, что их привезли в тюрьму на корабле, где с ним был подросток, у которого семья по материнской линии была с Сечхона, но по прибытии их распределили по разным камерам. Отец сразу же ответил, что знает человека с таким же именем. Сказал, что хоть в школу они вместе и не ходили, но помнит, что в детстве вместе с другими они ходили играться за речкой. Говорил, что, наверное, потому, что они оба были из семей, где было много дочерей, они хорошо ладили. Приходили в его двор и камнями мололи недотрогу бальзаминовую, потом накладывали эту смесь всем на пальцы и баловались с раскрашенными ногтями.
Больше ничего.
Больше отцу рассказать о нем было нечего..
Я переспрашивала у мамы несколько раз: что между ними было в те пять лет, начиная с этой встречи и до момента, когда он переехал жить в этот дом. Как часто они встречались, насколько они были близки. Но мама никогда не давала чётких ответов, только невпопад делилась всякими рассказами. Например, о том, как отца пытали на том алкогольном заводе, что с ним вытворял тот мужчина без погонов в военной форме, говоривший на северном диалекте, и что тот говорил отцу каждый раз, когда раздевал его и подвешивал макушкой к земле, будучи привязанным к стулу.
«Уроды вы красные, мы вас всех подчистую вырежем. Перебьём, истребим, всех вас, крыс краснокровных».
Он надевал на голову отца полотенце и постоянно обливал его водой. Промокшую его грудь тот связывал проводом от полевого телефона и пускал по нему электричество. Он шёпотом выпытывал у отца имена горных жителей и друзей, бывших с ним в сговоре, а отец всегда отвечал одно и то же: «Клянусь матушкой своей, вины нет моей! Ничего не делал я!»
Каждый раз заканчивая рассказывать об этом, мама почему-то корила себя:
«Зачем ж я тогда братцу своему про волосы-то сказала?.. Чего ж я ничего другого не сказала?..»
Помню, что каждый раз, когда она говорила это, мама брала меня за руки и сжимала так крепко, что было больно – словно её мышцы не справлялись с силой её тела. Будто кто-то зажёг фитиль. Будто она забыла о том, кто я. Словно она боялась, что кто-то её коснётся.
<p>Часть третья</p><p>Искры</p>
