Я не прощаюсь полностью

– Чувствуешь? – спросила Инсон, слегка разомкнув губы, не напрягая голосовые связки.

– Что? – спросила я.

– Не чувствуешь? Теплеет. Совсем чуть-чуть.

– Да? – спрашиваю я себя. Голос мой больше не дрожит от холода. В воздухе словно рассеян дистиллированный газ. Ребёнок, только открывший глаза на ячменном поле. Теперь уж они как прежде, да? Ребёнок с только пробившимися волосами – внутри джемпера с перевязанным низом.

Вместо ответа я протягиваю руку и кладу ладонь на фотографию костей.

На людей без глаз и языков.

На людей со сгнившими и растворившимися органами и мышцами.

На существ, переставших быть людьми.

Или… Нет, они всё ещё люди.

«Мы добрались?» – думаю я в удушающей тишине.

До края желоба с распахнутой пастью,

До дна, где ничего не горит.

Инсон протягивает ко мне свою руку. Она хочет, чтобы я отдала ей свечу.

Взяв её, она направилась к раздвижной двери. Пока она её открывала, над её головой на потолке распахнулась тень, своим движением напоминая крылья. Я тоже встала, опёршись о пол. Проходя мимо комнаты матери, я заметила, что у шкафа скапливалось что-то мутно-серебристое – оттенка ртути – и поверх этого корёжилось что-то чёрное, будто бы покрытое тушью. Но без света ничего было не разобрать.

Инсон прошла к концу коридора и обернулась в мою сторону.

– Я покажу тебе, – прошептала она, приложив указательный палец к губам.

– Что?

– Место, где я посадила наши брёвна, – сказала она, закивав головой, будто бы соглашаясь за меня.

– Здесь недалеко.

– Прямо сейчас хочешь пойти?

– Это не много времени займёт.

– Но ведь на улице мрак тьмущий, – сказала я. – И свеча почти кончилась.

– Ничего, – ответила Инсон.

– Нам и на обратный путь ещё хватит.

Я остолбенела, не знала, что ответить. Мне не хотелось туда идти, но и оставаться в этой мёртвой тишине я тоже больше не могла.

Я чувствовала это беззвучие – оно растягивалось так же, как ткань в пяльцах, – и слышала своё дыхание, словно иголкой прорывающее это полотно. Я подошла к Инсон. Она отдала мне свечу. Пока я держала её и светила, она присела и надела рабочую обувь. Когда она встала, я отдала свечу обратно. Мы будто были сёстрами, чьи руки и ноги действовали как слаженный механизм – я начала надевать кроссовки, пока она стояла, держа свечу, и светила мне.

Перед тем, как выйти из прихожей, я нащупала на полке с обувью спичечный коробок и слегка тряхнула его – что-то стукнуло. Осталось где-то три-четыре спички. Положив коробок в карман пальто, я вышла во двор. В темноте была видна только Инсон и небольшое пространство вокруг неё, что освещал огонёк свечи. Снежинки проникали в этот световой купол, загораясь блеском, и снова растворялись во тьме.

– Кёнха, – подозвала меня Инсон. – Иди по моим следам.

Свет стал ближе – тьма немного рассеялась – это Инсон протянула руку.

– Видно же их?

– Да, – ответила я, протянув ногу к оставленной Инсон впалой яме в снегу.

Для того чтобы не упускать из виду следы, не остаться в темноте и не столкнуться с Инсон, нужно внимательно следить за расстоянием между нами. Так мы и отправились в путь, двигаясь в унисон, словно у нас была чётко прописанная хореография, которой мы следовали. Холодную тишину раскалывал звук хрустящего снега, по которому мы ступали в один ритм.

Когда мы проходили мимо дерева, под которым похоронены Ами и Ама, свет накрыл его ветви, напоминавшие белые рукава, и очертания их стали резче. Инсон, не обратив на дерево внимания, просто прошла дальше. В походке её не было ни крупинки колебания, словно она думала, что ею же похороненный там попугай уже в другом месте.

Когда мы подошли к ограждению у конца двора, Инсон остановилась. Догнав её, я взяла свечу, пока она, опираясь двумя руками об ограду, поочерёдно переваливала ноги на другую сторону. Передав ей обратно свечу, я тоже перелезла через ограду. Как только я оказалась по ту сторону, Инсон сразу же продолжила путь.

Я шагала строго по следам Инсон, но это не спасало обувь и подол штанов от снега – они намокли. Я шла, вытянув руки, чтобы не упасть, и сконцентрировалась на расстоянии между мной и Инсон. Каждый раз, когда на веки падали снежинки, я протирала их тыльной стороной ладони. Меня не покидал вопрос: а чувствует ли Инсон этот холодный снежный ток? И тает ли он на её щеках, впитывается ли в кожу? Если она и правда дух, то куда она меня ведёт?

Мы вошли в лес, но от всепоглощающей тьмы со снегом силуэты деревьев было не разобрать. Видимо, тропа начала петлять, потому что Инсон пришлось пройти по дуге. Свеча дёргалась в стороны, оставляя за собой в воздухе красный контур – будто это был зашифрованный сигнал, будто бесконечно и медленно летящая стрела.

Инсон постепенно замедлилась. Подстраиваясь, я тоже поубавила свой шаг. Штиль. Снежинки неестественно нежно просекали щёки. Перед нами простиралось одно лишь только горящее пламя внутри бумажного стаканчика – оно дёргалось, словно бурлящий пульс.

– Далеко ещё?

– Почти пришли, – не оборачиваясь, ответила Инсон.