Если честно, мне хотелось умереть. Какое-то время я и правда думала, что мне придётся умереть. Но я смогла выдержать это, потому что с какого-то момента за ней по четыре часа в день начали присматривать работники по уходу за пожилыми. В это время я выезжала в уездный город на рынок и у меня оставалось где-то два часа подремать в грузовике. Однако скоро настало время, когда остались только мы вдвоём – после ссор я меняла ей подгузники, до боли в кистях, несмотря на её лёгкий вес, поднимала её колени, чтобы нанести порошок, с крепко сжатой в её ладони своей ладонью я ложилась рядом с её подушкой и думала, что время остановилось навсегда, и что никто не придёт на помощь.
Моменты, когда к ней возвращался рассудок, возникали как вспышка – тогда, когда на неё набрасывались острые, как заточенные ножи, воспоминания. В такие моменты она много говорила. Будто её вспороли скальпелем и выпотрошили. Будто воспоминания выливались из неё кровяным потоком. Как только эта вспышка угасала, снова возвращалось её обычное состояние замешательства. Она ползла и тащила меня с собой под кухонный стол, чтобы спрятаться. Тогда в её голове была своя карта – её комната для неё была комнатой в Ханджинэ, где она жила в детстве, моя – дом родственников её матери, путь к кухне – это лес. Иногда, обнимая меня под столом, она чётко проговаривала моё имя, чем заставала меня врасплох. Меня тогда ещё не было, но она с дрожащим подбородком просила защитить меня.
Я узрела, как в голове одного человека одновременно загораются тысячи фитильков, образуя единый поток энергии, а потом поочерёдно гаснут. В какой-то момент мама перестала принимать меня за сестру. И даже не считала меня за незнакомку, пришедшую её спасти, даже не молила меня ей помочь. Со временем она перестала со мной говорить, а если говорила что-то, то слова её разбредались словно острова. Когда она перестала даже отвечать «Да» или «Нет», ей уже больше ничего не хотелось, и она ничего не просила. Но когда я приносила ей чищенные мандарины, она по старой привычке продолжала делить их пополам и отдавать мне половинку побольше, тихо хихикая. Помню, что тогда мне казалось, что сердце разрывается. «Так вот насколько глубоки чувства родителя к ребёнку…»
