Причитания тети Хебы неслись до тех пор, пока не пришел отец Коли, дядя Ставрос, и с этого момента начались причитания Коли Иваниди. Они напоминали вой подбитого истребителя. Истребитель падал медленно, оттого и вой был с перерывами на перекур. Отец меня никогда не бил, а вот дядя Ставрос периодически делал из сына спартанца. Как помочь другу, когда его бьют? Тоже влезть в драку. Но если его бьет собственный отец? Не кидаться же с кулаками на дядю Ставроса. Эту дилемму я все никак не мог решить. А выть в унисон другу, наверное, глупо.
– Что это у них? Никак не пойму. Умер кто-то? – спросил отец и, включив телевизор, погрузился в мир далекий, но, наверное, более близкий ему по духу. – Всем спать! – сказал он и окончательно ушел в дебри французских реалий.
– Мама? Ты не плачешь?
– Нет, сынок. Это лук.
– Лук капает на мою подушку?
– Да, сынок. Спи.
Всю ночь мне снился колокол. Женщина-звонарь в черной рясе била и била в него, монотонно, раз за разом, пытаясь разбудить кого-то или из последних сил до кого-то достучаться. Словно луковая шелуха, с каждым ударом с колокола слетала стружка и он становился тоньше и тоньше, пока не превратился в слезу… и, капнув мне на щеку, не разбудил меня утром.
Иваниди с опухшим, как тыква, лицом пошел со мной в школу после обеда. Кто устроил взрыв в храме, мы решили никому не говорить и в будущем взрывать только настоящих фашистов, которых в нашем мире еще хватает. Взять хотя бы этого противного Пиночета с его хунтой. А то, со слов дяди Наума, мы чуть не подвигли народ к единству, а это во времена перестройки приравнивается к террору.
Наша классная руководительница Валентина Павловна Карамысова – самая красивая, так считают все девчонки нашего класса и не сводят с нее глаз. Я так не считаю, но все равно пристально наблюдаю за ней у доски.
– Смотри, – толкаю я в локоть Алису, – сейчас налево пойдет.
И впрямь учительница идет налево и вытирает доску. – А сейчас направо, – снова мешаю Алисе записывать урок, – я ею управляю. Дядя Наум сказал, если бабе долго в глаза смотреть, то она твоя. Училка – баба? Баба! Я уже сорок минут смотрю.
– И что? – шепчет Алиса, ненароком разглядывая мои пальцы. – Смысл какой в этом? – Она машинально вытирает платком чернила с моего указательного пальца.
– А в том, – отвечаю я, – что за весь урок она меня ни разу не спросила, я ею управляю. Вот смотри! Сейчас сядет за стол и скажет: «Ну всё. На сегодня урок русского языка закончен. Все молодцы и Муратов тоже».
– Ну всё, – говорит Валентина Павловна, – на сегодня урок русского языка закончен. Все молодцы! И Муратов тоже!
Я победно смотрю на Алису.
– Он ведь не забыл, что завтра на политзанятиях мы слушаем рассказ его деда про участие в войне? Помнишь, Муратов? Чего ты так на меня уставился, как будто в первый раз видишь?
Помню? Конечно, не помню. Бабай на даче, дача аж на левом берегу – у теплиц за городом. Девятое мая уже прошло. Кому нужны эти политзанятия? Да и не придет он.
– Если дедушка твой старенький, то ты можешь с его слов рассказать о его героических поступках и подвигах. Ну всё! Всем до завтра!
Класс мигом сорвался с парт, словно волной смыл все на своем пути и уже в коридоре, чуть отдышавшись, превратился в подобие строя. Я вышел последним.
– Не забудь, Муратов, – говорит напоследок классная, – уже все рассказали про своих воевавших дедушек. Политзанятие – это очень важно! Особенно для мальчиков. Знаешь почему?
– Знаю. А вдруг завтра война!
До Бабая я добрался ближе к вечеру. Он сидел на маленьком табурете среди грядок и крутил в руках свой переносной приемник в кожаном чехле. Абика неподалеку возилась с сорняками.
– «Маяк» не ловит, – пожаловался Бабай, – помехи. Обещали Джека Лондона. А вместо этого шипение змей. Ты на помощь?
– За помощью, – ответил я и притащил еще один табурет. Установив его у куста с крыжовником, вытащил из кармана лист бумаги и карандаш и сказал: – Рассказывай!
Абика обернулась с улыбкой:
– Симонов прям!
Бабай сдвинул бумажную шапку-кораблик на затылок и снял со стоящего рядом пугала свою полосатую пижамную куртку. Накинув ее на плечи, он чуть приподнялся с табурета, расправил резинку семейных трусов и сказал:
– О чем?
– О героических поступках на войне. О своих подвигах, короче.
– Туф, – выдохнула Абика. – Я-то думала, натворил что-то.
– Разговорчики в строю, – важно заметил Бабай, выдрал из грядки редиску и, обтерев землю, протянул мне: – Аша, кушай! А я пока с мыслями соберусь.
Я захрустел редиской и приготовился записывать.
– Готов! – начал Бабай. – Сначала про Южный Буг. Знаешь, что это?
– Река, – сказал я, – протекает по Подолью, Брацлавщине, имеет притоки…