– Тридцать пять лет этой деревяшке, – продолжает тетя Хеба, – кому он нужен – одноподъездный, щитосборный дом? В Греции знаешь какие дома? Из мрамора. А тут из камыша.
Я смотрю с балкона на Ишим. Не знаю, как тете Хебе, а мне нравится. Хотя солнце могло бы и пораньше к нам заглядывать.
Все жильцы нашего дома собираются переезжать отсюда. Иваниди в Грецию. Пиркины в Израиль. Дядя Наум в Германию.
– А мы? – спрашиваю я отца. – Мы куда поедем? В Монголию?
– Тут умрем, – отвечает отец, паяя какую-то деталь от телевизора, – где родились.
– А я где родился?
– В первой городской.
– А там тоже по национальности принимают?
– Блин! – Отец прижег палец паяльником. – Иди погуляй. Разрешаю.
Двор наш – это заросли прибрежного камыша с небольшим пятачком песка, наваленного около дамбы. Строители не достроили лестницу к бетонному заборчику на верху дамбы, и мы карабкаемся по насыпи, каждый раз покоряя ее в одном и том же месте. Внизу бежит Ишим. За Ишимом раскинулся парк. За парком – еще один парк. А дальше степь!
– Спорим, что я на одной руке переплыву Ишим, – предлагает мне пари Коля Иваниди.
– Я уже переплывал.
– А спорим, – не отстает он, – что я с машинного прыгну в речку.
– Я уже прыгал.
– Щучкой?
– Солдатиком.
– А щучкой слабо?
Прыгать щучкой с моста в реку, где на дне лежат брошенные бетонные блоки с арматурой, глупо. Хотя если разобраться, то и солдатиком глупо. Глупо вообще прыгать туда, откуда есть шанс не вернуться. Но это для Давы Пиркина глупо. А для меня с Иваниди в порядке вещей.
– Дугаки вы, – предупреждает нас Дава, – совсем у вас нет чувства…
– Какого еще чувства? – перебивает его Иваниди.
– Дава, у меня есть предчувствие! – говорю я.
– И что оно тебе говорит? – ухмыляется Коля.
– Что надо прыгать. Щучкой еще никто из пацанов не прыгал. Мы первые.
К этому времени Иваниди уже снял майку и остался в красных кумачовых трусах – тетя Хеба то ли перешила ему свои, то ли раскроила флаг, посчитав, что его можно использовать. Трусы словно знамя колыхались на Иваниди, то опадая, то надуваясь шаром и предательски обнажая мужские места моего друга.
– Ничего, – сказал Коля, потирая ноги, – чувства, может быть, и нет, но зато есть цель! А цель оправдывает чувства.
– Самосохганения, – закончил свое предупреждение Давид. – Одумайтесь!
Мы с Колей залезли на мост и, прижавшись к перилам, поползли на середину, туда, где глубина Ишима под ним достигала метров четырех-пяти. Прыгать с краю было опасно, а на середине шанс какой-никакой еще имелся.
– Кто первый? – тащась передо мной на коленях по наваренной узкой площадке, спросил Иваниди.
Периодически отмахиваясь от развевающихся на ветру трусов моего друга, я сказал:
– Давай вместе.
– За руки?
– Щучкой за руки?
– Я на олимпиаде видел, – сказал он, поправляя трусы. – Синхронные прыжки называются.
– Давай, – согласился я и, доползя до середины моста, остановился.
Смотреть вниз было страшно. Ишим ускорял течение с заходом под мост и с такой силой закручивал водовороты, что, казалось, он хочет вымыть на дне глубокие ямы, пробуриться вниз и слиться с подземными водами. По бокам от омутов как рифы возвышались бетонные блоки с торчащими из них, будто мурены из нор, черными арматуринами. Вода загрязнилась от работающего неподалеку земснаряда, и поднятая к поверхности муть не давала разглядеть безопасные для прыжка места.
– В воронку надо, – сказал я, приподнимаясь с колен, – один вариант только. Прыгаем в воронку, вон ту, – я указал на самый большой омут, – добиваем до дна, оттолкнемся ногами и выйдем метров за десять от нее, вот туда – к берегу!
Иваниди, придерживая трусы, тоже поднялся и стоял на самом краю узкой площадки. Напоминал он мне в этот момент Гавроша на баррикадах. Только, в отличие от настоящего Гавроша, Иваниди, разорвав флаг Франции, забрал у «Свободы» себе на трусы только красный цвет.
– Согласен, верное решение, – утвердил мой план Коля и, покрутив головой от левого берега Ишима до правого, добавил: – Только давай чуть передохнем и прыгнем.
– Давид! – заорал я Пиркину. – Давай к нам!
Ответа не последовало. Я прижался к перилам и приподнялся. Давы нигде не было.
– Да у него чувство же, – снисходительно сказал Коля, – вот и слинял. Ну и бог с ним. Все равно прыгать он не будет.
Минут пять мы сидели на краю площадки и болтали ногами над Ишимом, поглядывая, как ведет себя воронка, в которую задумали прыгать. По мосту изредка проезжали машины, спешащие на левый берег города с дачами и лесопосадками.
– У тебя есть дача? – зачем-то спросил Иваниди. – У нас нет. Мама говорит, в Греции будет. Оливки растить начнем.
– Есть, там, – я махнул рукой в сторону противоположного берега. – Картошка да малина.
– В Греции есть все, – вздохнул Иваниди.
– Да ты достал уже со своей Грецией, – не выдержал я. – Когда уже уедете?
– Ты просто завидуешь, – спокойно ответил Коля. – Все уезжают: дядя Наум, Давид. Одни вы никуда не едете.
– Едем.
– И куда?
– В Улан-Батор!
Иваниди энергично почесал свои ноги.
– Врешь?
– Тебе? Я и другим уже перестал врать. А тебе вообще никогда не врал.
– В Монголию? Чё, честно, что ли?