– Ну честно. Отец сегодня сказал. Клад Чингисхана искать будем. Могилу его.
От восхищения Иваниди даже хрюкнул.
– Вот это да. А меня возьмете?
– А как же Греция, оливки? Да и тетя Хеба тебя не пустит.
– Сдалась мне эта Греция. Чё я там не видел? А оливки противные. Ты их ел? Я же тебе давал. Ты выплюнул. Не ел даже. И зачем мне эти оливки там? Я что, дачник, что ли?
– Подумаю. Как говорит Валентина Павловна, посмотрим на ваше поведение, Николай Ставросович Иваниди. И если поведение будет хорошее, то быть вам октябренком.
Коля засмеялся и плюнул в реку. Плевок закрутило на ветру, и он шмякнулся аккурат на мою ногу.
– Не специально, – извинился Иваниди, – надо учитывать поправку на ветер. Встаем? За руки?
Я кивнул и обернулся еще раз посмотреть, куда пропал Дава.
Со стороны улицы, которая выходила сразу на мост, бежали два человека. Один мелкий – это и был Давид – и один высокий, лысый, в растянутой серой майке.
– Стойте, дебилы! – заорал высокий мужик. – Стойте, вам говорю!
Иваниди тоже обернулся:
– Дядю Наума нашел. Родаки-то все на работе. Вот жук. – Коля снова плюнул в реку. На этот раз плевок точно вошел в воронку.
Тем временем дядя Наум и Дава уже забежали на мост и, размахивая руками, орали нам.
– Муратов, ну ты же вроде не совсем дурак, не прыгай! – кричал дядя Наум. – Иваниди, не слушай этого цыганенка, не вздумай прыгать! Вы, двое придурков, стойте!
– Поздно, – решительно сказал Иваниди и, схватив меня за руку, шагнул в пустоту.
Поскользнувшись на площадке, я не успел как следует оттолкнуться и просто рухнул вниз. Секунды две мы держались за руки в воздухе, а потом разделились, как ракета-носитель со своей ступенью.
От удара об воду плашмя грудь сильно сдавило, и весь воздух, который я во время полета набрал в легкие, вышел наружу. Кружа по воронке, я уходил вниз и пытался сгруппироваться, чтобы, достигнув дна, оттолкнуться посильнее и выплыть подальше от опасного места. Где упал в воду Иваниди и что с ним вообще происходит, было непонятно.
Грудь горела, легкие сжимались все сильнее и сильнее. «Может не хватить даже до дна», – подумал я и почему-то вспомнил маму и папу. Я всегда в такие моменты про них вспоминаю. Когда на льдине плавал, и она оторвалась от берега, когда на тополь залез и не мог слезть, когда головой застрял между перил и торчал так весь день, когда язык прилип на морозе к железным качелям… Вот и сейчас, уходя на дно Ишима, я подумал не о русалках и кикиморах, живущих в реке, а о них. Папе и маме. Сидят себе на работе и работают, чтобы купить к следующему лету румынский спальный гарнитур.
Чья-то рука схватила меня за волосы и потащила вверх…
На левом берегу, среди зарослей ивы и тальника, мы с Иваниди выкручивали трико, держа его с двух сторон.
– Сильнее крутите, рыбий корм ходячий! – прикрикнул на нас дядя Наум. Сам он сидел на валуне, рядом сушились развалившиеся сигареты.
– Особенно ты крути сильнее, голожопый! Тебя вообще спасать не надо было. Какая от тебя польза? Семь лет, а ума как у царя Приама. Ты вот скажи, – дядя Наум налил водки в стакан, – какого хрена он попер против всех?
Иваниди, потерявший в полете трусы, стоял голый и, дрожа на ветру, крутил вместе со мной мокрое трико дяди Наума.
– Среди вас, умственно недоразвитых моих соседей, только Давид Пиркин более-менее способен думать. Муратов и Иваниди еще не научились. Да и вряд ли научатся. – Он громко выдохнул и залпом выпил полстакана водки.
Давид сидел рядом с ним и поддакивал:
– Я говогил им: «Это безумие! Одумайтесь!»
– Молодец, Дава! Далеко пойдешь! Вот когда совсем далеко уйдешь, не забудь, что был у тебя такой сосед дядя Наум. Который, возможно, еще живой и живет где-нибудь. Найдешь его, меня то есть, и приедешь в гости. А в гости что?..
– Что? – переспросил Дава.
– С пустыми руками не ходят… Эй вы, крутите сильнее! Капли совсем не капают. Голожопый? А ты как домой пойдешь? Это же по всему мосту, потом по улице. Потом во двор! А там как раз и мама, и Алиса вдруг в гости придет? Муратов? Алиса вдруг в гости придет, а один голый, а другой с красной рожей от удара об воду. Вот она обрадуется!
– Не придет, – сжимая в руке трико, сказал я, – она в деревню уехала.
– Я из ивы сплету, – огрызнулся Иваниди, – как древние греки.
Дядя Наум налил себе еще водки.
– Это неистребимо. Ты, Иваниди, уже сам как древний грек. Не учишься, не читаешь, не работаешь. Скоро Зевсу молиться начнешь. Вино уже пьешь. Да, Дава?
– Да! Начнет! – радостно сказал Дава. Сегодня он был приближенным к нашему спасителю, поэтому кулак ему я показал, чтоб дядя Наум не заметил. – Вы когда сиганули, то сгазу непгавильно. Надо так, – Давид поднялся и, чуть сгорбив спину, вытянул руки перед собой, – а вы взяли и упали пгосто. Дядя Наум только успел мне бутылку отдать, а сигагеты не успел и за вами. Сначала Колю вытащил, а потом тебя. Ты вообще уже на дне был. Еще секунда, и всё. Да, дядя Наум?
Эта парочка наших спасителей стала мне надоедать и я, последний раз крутанув трико, протянул его дяде Науму:
– Всё, сухое! Спасибо вам! Я пошел домой.