Огромная люстра под сводчатым потолком Дворца пионеров блистала хрусталем, позолотой и сотнями ярких лампочек и напоминала праздничный торт. Я задрал голову и зажмурился от ее сияния. Сквозь ресницы казалось, что свет переливается перламутром, играет блестками и расплывается, скользя по всему залу. Я зажмурился сильнее и, раскинув руки в стороны, закружился. Мир, сузившись до размера щелочки между век, превратился в яркую полоску, которая, как молния перед грозой, разрезала воздух, крутясь вслед за мной. Алиса, ради которой я перестал врать, сама врет и делает это вместе с нашим завучем. Алиса, которая не выносит вранья, врет людям на благо этих же людей. Алиса врет…
– Муратов, одурел? – Бениславская схватила меня за руку.
Голова закружилась, и я, потеряв равновесие, навалился на Алису. Она с трудом удержалась на ногах и обняла меня.
– Ты зачем это сделала? – спросил я. – Это же плохо!
– Вырастешь – поймешь, – сказала она. – Наш выход. Ты нормально?
Нормальным меня в этот момент назвать можно было с трудом. Мир не то чтобы перевернулся. Нет. Все так же. Стою на ногах. Руки держат гитару. Тело движется к входу в актовый зал. Тетка с красным галстуком на шее кричит мне в ухо: «Врун! Я тебя запомнила». Пиркин идет к центру сцены. За ним вышагивает очумевший от внимания Иваниди. Мы стоим на сцене Дворца пионеров. На дворе бабье лето восемьдесят седьмого года, и звучит моя любимая песня «Комарово»…
Когда Пиркин запел «…где качается на дюнах Шегеметьевский багкас», у гитары Иваниди отвалился гриф. Он подхватил его и, словно шаман с бубном, стал лупить им по корпусу гитары. Пиркин в жилетке, в рубашке пел про карельские скалы, про клады и про то, что их не надо, про краешек земли. Зрители хлопали и подпевали. В дверях показалась группа в костюмах кукурузы и тоже подпевала нам.
Я снова зажмурил глаза, и мир пропал. Пропали все. Мир. Сцена. Дворец пионеров. Люди, сидевшие в зале. Сталкер. Алиса. Я сам исчез. И только песня плыла по Ишиму, повторяя все изгибы и повороты реки, отдаваясь эхом в дальних камышовых зарослях и там затихая.
– Мама?
– Что, сынок?
– А Комарово – это где?
– Под Ленинградом.
– Который раньше был Санкт-Петербургом?
– Да, сынок. Спи!
– А ноготков у нас не осталось?
– Календулы?
– Да.
– Ты уже не болеешь. Спи!
Я засыпал и, проваливаясь в сон, вздрагивал от доносившихся из-за стены криков дяди Наума, который материл московских монтажников, наглухо заваривших раздвижные створки купола обсерватории.
– Алиев?
– Я!
– Бениславская?
– Здесь!
– Иваниди?
– Он уехал, учительница!
– Кто еще уехал?
– Пиркин!
– Махметова?
– Куда я поеду? Здесь я!
– Муратов?
– Его нет, учительница!
– Тоже уехал?
– Нет, его просто нет!
– Десять минут ждем Муратова, и ставлю ему «Н».
– Он будет, – приподнимаясь из-за парты, заверяет Алиса Бениславская. – Он успеет!
Учительница идет к доске и пишет тему урока.
– Тема урока – прямая речь. Алиса, пока мы все ждем Муратова, расскажи нам правила оформления прямой речи на письме. Прошу!
Правила прямой речи просты: не обзываться, не отворачиваться от противника, выигрывая – быстрее сматываться, что и делает ученик 5 «Ж» класса средней школы номер 110 Муратов (то есть я), обыграв двоих старшеклассников в фантики. Старшеклассниками эти двое зовутся номинально, по возрасту. В реальности это два второгодника: рыжий Гога остался из-за математики, что не мешает ему на глаз определять количество фантиков в стопке; у черного Маги с поломанным носом трудности с русским языком как в школе, так и в жизни, но этот минус с лихвой компенсируется одним предложением, которое он выучил наизусть: «Отдал быстро!»
– Гоги и Магоги, я же честно выиграл!
– Ты хлюздил! – Рыжий Гога подался ко мне. – Покажи ладонь! И что еще за Гоги и Магоги, а?
– Отдал быстро! – взревел Мага и схватил меня за руку.
Игра шла в закрытой кабине памятника первоцелинникам – тракторе «Кировец», установленном на искусственной сопке посредине лесопосадки. Зеленая полоса начиналась при въезде в город со стороны аэропорта и шла стеной до самой школы. Я огляделся по сторонам: если и бежать, то лучше сразу в школу.
– Мылом намазал, – Гога провел пальцем по моей ладони, – прилипали фантики.
– Урою! – снова взревел Мага и на секунду отпустил мою руку.
Этого мне хватило, чтобы толкнуть дверь «Кировца» плечом и выпрыгнуть из кабины на землю. Ранец слетел с плеч, я его подхватил и метнулся сквозь кусты акации на тропинку, ведущую к школе. Вылетев из трактора, Гога и Магога погнались за мной, словно доисторические охотники за мамонтами.