Эх, был бы Иваниди рядом, разве сверкали бы так мои пятки? Но Иваниди уехал. Уехал в самый неподходящий момент. За лето он сравнялся ростом с Гоги и Магоги, вышел против них раз на раз, побил обоих и навсегда отвадил их от шатания по нашему двору в поисках «отдал быстро». Но это навсегда продлилось ровно до его отъезда. Даже при том, что я действительно схитрил в игре, вопросов бы не было и не понадобилось бы спасаться бегством. Но Иваниди ест оливки в Греции, ровно так же, как и Пиркин ест их в Израиле. А Муратов, убегая, на ходу колется о кусты шиповника, которыми густо усажена дорога к школе…
Пиркины уехали первыми. Еще вечером тетя Таня с тазиком воды сидела у нас в квартире перед телевизором и тетя Хеба уступала ей место, отодвигая в сторону свой зад, а уже на следующее утро дядя Владик, смущаясь и краснея, вручил тете Хебе бумагу.
– Что это за расписка, Владик? – щурясь, спросила тетя Хеба. – О чем она, я без очков не вижу.
– Долговая, – краснея еще больше, сказал дядя Владик и постучал в нашу дверь.
Оказалось, что Пиркиным должны все! Мы со своим румынским гарнитуром, Иваниди – после спасения сына от милиции. Даже дядя Наум – хотя Пиркины ему никогда не занимали – умудрился попасть на довольно приличную сумму.
– Примерно три ящика выпил за их счет, – сказал он, рассматривая цифры на бумаге, – всего три ящика с восемьдесят шестого по девяносто первый. Муратов, скажи мне, зачем людям, уезжающим из Союза, эти рубли в момент, когда Союз рушится?
– Не знаю, – пожал я плечами, пытаясь настроить телевизор дяди Наума.
Ручка переключателя каналов была отломана, и приходилось их перещелкивать плоскогубцами. По экрану шли волны, и телик с шипением показывал то разворошенный муравейник, то косые бегающие линии. Наконец мелькнула картинка, и я застопорил плоскогубцы, прижав их вплотную к надписи «Чайка». Сквозь помехи вырисовывался профиль диктора, словно он вещал не из Останкино, а был посланником инопланетян и продирался через черные дыры, толщи атмосферных слоев и ядерные грибы Семипалатинского полигона с какой-то важной новостью для землян. Профиль мерцал, заикался, затем разделился на части и стал заикаться уже женским голосом.
– Чуть левее поверни, – тяжело сказал дядя Наум, – не могу суть уловить.
Я аккуратно сдвинул плоскогубцы влево, картинка сначала поплыла, смещаясь с центра экрана, затем расползлась и зависла в верхнем правом углу, соединив два дикторских профиля в сиамских близнецов, которых разбил речевой паралич. Одновременно с ними в нижней части экрана кто-то дергал руками, делая судорожные знаки пальцами, и хлопал в ладоши. Самого человека видно не было, лишь кисти рук тряслись и кривлялись.
Дядя Наум подошел к телевизору, присел возле него на корточки и крутанул ручку звука. Шипение прекратилось, и он уставился на взмахи рук, считывая по ним информацию. Так продолжалось до конца эфира передачи.
– Всё, – тихо произнес дядя Наум и устало сел на кровать.
– Что всё? – не понял я. – Ты что, по рукам читал?
– Один болеет в Крыму, другие вакцинацию против хвори начали. – Он вздохнул и стал выворачивать свои карманы. – Хотя, может, и пронесет… Так сколько это в год? Двенадцать бутылок где-то? Раз в месяц за их счет получается. Последнюю пятилетку Союза в долг закончили. Отдавать чем? В таком состоянии я умею читать и на хинди. Информация сверху идет. Я даже с закрытыми глазами мир вижу. Телевизор – это так, усилитель… Или все-таки у Фаи попросить?
Мысли дяди Наума в запое перепрыгивали с одного на другое. Отследить их было трудно, он даже не перескакивал с темы на тему, а просто выкладывал все, о чем думал или хотел думать. Иногда казалось, что это ахинея, набор слов, выданных наобум. Впрочем, последнюю пятилетку Союза я прожил рядом с ним на одной лестничной площадке и привык к такому потоку сознания.
– Мейджор и Коль озабочены. НАТО собирает экстренное совещание. Фая и Рая не дадут. Период вакцинации не более трех дней, дальше держать карантин бессмысленно и пагубно для организма. Если, конечно, организм живой еще. Спать?
– Спать, – утвердительно сказал я, выключая свет в комнате. – Утром зайду.
Дверь в квартиру дяди Наума не закрывалась на ключ. Замок был сломан, при очередной попойке кто-то вышиб верхнюю петлю. Я прихлопнул дверь и спустился во двор. Возле сухого карагача сидел на бордюре Иваниди, глухо издавая проклятия в адрес Пиркиных.
– Это что ж получается, – заметив меня, он вскочил, – я, значит, за Давида вступился, Гоге в жбан, Магоге нос сломал, меня в милицию, ИДН сразу, батя с маманей, чтоб отмазать, деньги предложили, Пиркины заняли, а теперь расписку в нос суют?! За их же сына и требуют?!
– А где Давид? – Я пожал руку Иваниди. – Он сам что говорит?
– Вон, – Коля указал рукой на окно Пиркиных, – смотрит, машет что-то по-глухонемому. Боится выйти и сказать.
Давид в окне действительно махал нам и пытался что-то показать руками.
– Да пошел он, предатель, – в сердцах произнес Иваниди, показывая кулак Пиркину.