Я закрыл банку арбузов и поставил на пол. Так мы просидели минуты две-три. Бабай вздыхал и молчал. Я уже подумал, он уснул, и стал заглядывать ему в лицо, как вдруг он произнес:
– Ничего уже не придумают. Поздно думать, когда деньги такие пошли. Ты, балам, знаешь что? – Бабай наклонился ко мне поближе. – Ты об этих тысячах не думай. Не нужны они – пустые! Сегодня они тысячу начали печатать, завтра десять тысяч… и чем больше нулей у себя перед глазами люди видеть будут, тем меньше в них настоящего останется, человеческого. Страна на чем держится? На деньгах разве одних? Да хоть миллион денег печатай, от этого страна богаче не станет. Страна на душах людей держится, есть в людях душа – быть стране, нет души, деньги одни – то и страна эта копеечная. И гнаться вечно будешь то за тысячей, то за миллионом, то за миллиардом… Угонишься?
– Не знаю, – честно ответил я.
– То-то и оно, – сказал Бабай, вставая. – Ладно… ты эти арбузы спрячь, а банку одну на кухню. Салмана угостим.
Я спрятал банку под стол и, взяв другую, пропустил Бабая вперед.
На кухне Бабай смотрел в окно, Салман Ахметович пил чай, Абика готовила сорпу.
– Ты уснул там, что ли? – спросила она меня. – Сначала слышала, говорил с кем-то, потом замолчал.
– Довели страну до ручки, – возмутился Салман Ахметович, увидев, как я ставлю банку с арбузами на сервант. – Майра сегодня тоже две таких из магазина принесла. Говорит, в Центральном ничего нет, только арбузы людям дают.
– Да, – соглашается Абика.
За окном проехал автобус. Брызги, разлетавшиеся из-под колес, заляпали прохожую в бежевом плаще, и женщина аккуратно стряхивала грязь носовым платком. Следующий автобус так резко затормозил, что люди в нем стали падать, как домино, сбивая друг друга, и в итоге навалились на самого водителя. Тот нервно отталкивал от себя грохнувшегося мужчину и все никак не мог тронуться.
На остановке, пропустив два автобуса, стояли парень с девушкой. Стояли и держали друг друга за руки, словно их сковали одной цепью и они решали, на каком автобусе ехать, когда у каждого свой путь. Октябрьский ветер нервно гонял по улице огромные тополиные листья, разбивая их в жёлтую труху. Наконец, девушка отцепила свою руку и, заскочив в автобус, робко помахала парню. Тот махнул в ответ, и двери автобуса, захлопнувшись, скрыли ее из виду. Парень долго стоял, разглядывая, как листья забиваются под железные обручи остановки, и пытался плотнее запахнуть свою короткую джинсовку.
–…Я ей и говорю: «Довели страну до ручки. Сегодня соленые арбузы, завтра дыни, потом тыквы начнут совать. Дальше что?»
– Да, – соглашается Абика.
– А она говорит: «Не знаю»… – Салман Ахметович развел руками. – Вот и я не знаю, что дальше начнут.
– Кабак, – подсказал я.
– Какой кабак? – не понял Салман Ахметович. – Кафе?
– По-татарски тыква, – сказала Абика.
– Это хорошо, – Салман Ахметович пожал мне руку, – язык свой надо знать. Кабак, значит.
Абика поставила на стол кастрюлю с сорпой. Я достал кисюшки и сел возле Бабая. Салман Ахметович сел напротив нас и разлил сорпу по тарелкам. Бабай не шевельнулся, продолжая смотреть в окно.
– Такой человек был! – сказал Салман Ахметович. – На станции, когда познакомились в пятьдесят первом… – Он поднял свою огромную волосатую руку и сжал кулак. – Камень! Что он, интересно, там видит?
– Целый день, – горестно произнесла Абика. – Сама не знаю.
Я посмотрел в окно. Парня на остановке уже не было. Лишь лист тополя мотыляло вдоль бордюра по осенней грязи. Ветер рванул со всей силы, и лист, взлетев, врезался в железную стойку остановки, словно ставя точку на сегодняшнем дне.
Из школы дядю Наума уволила комиссия гороно. Ни тетя Хеба, ни мама Давы, ни старушка-активистка Марья Ивановна в этом не были виноваты, даже более того, тетя Хеба, столько раз грозившая накатать на дядю Наума жалобу, сказала:
– Этот хоть и алкаш, но зато педагогика налицо. У Коли только по физкультуре были приличные оценки.
Все родительское собрание разом повернулось к тете Хебе. Та невозмутимо добавила:
– Невооруженным взглядом видно, что человек пострадал за любимое дело.
Любимым делом дяди Наума было приводить в тренерскую женщин. Женщины все как одна были в футболках, трико и кедах. Правда, на спортсменок они походили мало, смахивали больше на дачниц, которые, забыв переодеться, оказались в городе. Впрочем, классы это мало волновало. Дядя Наум выпинывал мяч из тренерской, и мы играли в футбол.
Комиссия приехала неожиданно. Без звонка! Так же неожиданно в ней находился и папа Алисы, Анатолий Иванович. Он, улыбаясь, разговаривал со всеми преподавателями в школе. Карамысова разводила руками, Сталкер пожимала плечами, и, когда дело дошло до дяди Наума, уже сам Анатолий Иванович стал разводить руками и пожимать плечами. Вердикт психологической комиссии гороно был однозначен: «Уволить».
– И это в разгар сухого закона, – мрачно сказал заведующий гороно Борискин, – да и где? В школе!
Мимо него пробежали две дачницы в кедах.
– Тоже?