– Что тоже? – мгновенно оказалась возле Борискина Сталкер и, проследив его взгляд, сказала: – Нет. Это наши уборщицы.
Борискин провел рукой по волосам и так же мрачно заметил:
– Ну, тут я понимаю, что уволим этих – придут другие.
Все учителя закивали в знак согласия, и Анатолий Иванович подвел итог:
– Его бы лечить…
Дядя Наум в больницу не лег. Собрал рюкзак, помахал нам, как Гагарин перед взлетом, и сказал:
– Уезжаю!
– Куда? – спросила тетя Хеба.
– Зачем? – поинтересовалась тетя Таня Пиркина.
– Проспись сначала, – посоветовала моя мама.
– В Витебск. Домой. Моя целина закончилась, – резюмировал дядя Наум и шагнул за дверь.
Мы молча провожали его взглядом, и только тетя Таня Пиркина, вытирая слезу, сказала:
– Вот всем бы так было легко…
Первое письмо от дяди Наума пришло из Ташкента. В письмо была вложена фотография мужика в халате и тюбетейке, продающего арбузы, – это был дядя Наум! На обороте фотографии он написал: «Ташкент – город хлебный. Арбузы выслать не могу – испортятся!»
– Сам главное чтоб не испортился, – сказала тетя Хеба.
– А как же Витебск? – разглядывая фото, непонимающе проговорила тетя Таня Пиркина.
– Видать, тоже не так и легко, – вздохнула мама.
Далее письма с фотографиями стали приходить из всех уголков нашей Родины. Я повесил в подъезде карту Советского Союза и флажками отмечал путь домой дяди Наума.
– Вам письмо! – говорит почтальон, и вся наша дружная соседская семья выбегает во двор. – На этот раз… Хебе Иваниди.
Тетя Хеба вскрывает письмо и достает фотографию.
– С приветом из города-героя Керчи, – читает она и плачет.
– Чего ты плачешь? – спрашивает почтальон. – Что случилось?
– Вот, – передает она нам фотографию. – Он там рыбу ловит.
Мы разглядываем фото. Дядя Наум стоит в лодке с высоко поднятой над головой рыбой. Из одежды на нем только трусы и шляпа.
– А плачешь-то чего? – не успокаивается почтальон.
– Так я родом оттуда, – говорит тетя Хеба и устремляет взгляд на Ишим.
Когда пришло письмо из Набережных Челнов, папа не плакал. Зато сказал, что скоро заплачет «КамАЗ».
Письма приходили из Краснодара, Ленинграда, Владивостока, Читы и Днепропетровска. Наконец, пришло письмо из Магадана. Дядя Ставрос закурил сигарету и произнес:
– Доигрался.
Я отмечал на карте все передвижения нашего соседа, словно это и не дядя Наум, а какой-то полярный исследователь, заблудившийся среди айсбергов, или герой-разведчик, продвигающийся в тыл врага окружными путями.
– Трудная дорога домой, – важно произнес Коля Иваниди, – целое испытание.
– Это да, – отмечая на карте город-герой Смоленск, сказал я. – Но, наверное, уже завтра будет дома. Смотри, Витебск через мизинец. – Я приложил палец к карте и проложил путь от Смоленска до Витебска. – И дома!
– Скорее бы, – вздохнул Дава, – и оттуда отпгавит нам письмо с зубгом.
Но следующее письмо было не с хозяином Беловежской пущи, а со штемпелем Целинного ЛОВД нашего города с просьбой дать соседские характеристики для гражданина Миника Н. В.
«Всем двором, а именно: Пиркины, Муратовы, Иваниди – подтверждаем, что гражданин Миник Н. В. является нашим соседом и что в течение более полугода он отсутствовал в проживаемой квартире нашего дома по причине поездки в г. Витебск для встречи с родными и близкими. Товарищ Миник Н. В. за годы проживания в нашем доме показал себя хорошим и отзывчивым человеком, добропорядочным соседом и большим любителем путешествий по нашей Родине. Подписи: Муратовы. Иваниди. Пиркины. Примечание: фотографии путешествий прилагаем».
Из ЛОВД дядю Наума нам выдали на поруки.
– Ставрос, ты его хоть на «Сельмаш» к себе кем-нибудь пристрой, – сказал капитан Асахов, – пропадет же. Взяли на вокзале. Спал на лавочке. При себе ничего! Хорошо, я был на смене. А так бы в районку попал. Черные живо в бичи перевели бы. Сейчас там много таких батраков. Наум, не спи! Завтра чтоб устроился на работу!
– Устрою, – пообещал дядя Ставрос, и они вдвоем с папой вывели дядю Наума из милиции.
Дядя Наум спал трое суток, а потом еще трое суток молчал. Так же молча он рассматривал фотографии из своих путешествий, которые я выложил перед его кроватью, переворачивал их, читал надписи…
Наконец он сказал:
– Муратов, ты в подъезде карту повесил?
– Угу, – ответил я, – отмечал передвижение по нашей Родине. Классно вышло!
Дядя Наум на своей карте пальцем отмерил расстояние от Смоленска до Витебска и покачал головой:
– Классно, только лучше бы ты повесил карту мира.
– Почему? – поинтересовался я. – Ты и так не все наши города объездил. Вон еще где не был! – Я ткнул пальцем чуть выше Красноярска.
– А повесил бы карту мира, то был бы тут! – Он провел пальцем от Витебска выше, туда, где заканчивалась цветная часть, и остановился возле самого края карты, затем перешел на стену и провел палец еще дальше, туда, где висела радиоточка. – Может быть, я туда хотел!
– Туда? – удивился я. – В розетку?
Дядя Наум вздохнул и опять замолчал.
Через неделю он уже работал на «Сельмаше». А еще через неделю – на «Казмаше», где, по его словам, он окончательно понял, что ему нужно от жизни, и перевелся грузчиком в магазин «Целинный».