Фотография была странной. Видать, в момент взрыва Алиса чуть съежилась и стала выглядеть намного взрослее, чем была, – словно карлик, который притворяется ребенком, засел в песочнице и пытается играть со всеми. Так и Алиса, в детском платье и со сладкой ватой в руках, хочет показаться всем вокруг маленькой девочкой, у которой только одна забота – чтоб за косы не дергали. Но взгляд? Я еще раз внимательно посмотрел на фото. Волосы Алисы аккуратно падали на плечи. Губы сжаты так, что их не видно. Глаза как две намертво пришитые пуговицы, смотрят ровно в объектив. Нет! Она на фото не боится, взрыва еще не было. Анатолий Иванович широко улыбается фотографу и держит в руке пиджак. Внизу фотокарточки виднелась надпись: «Семнадцатое мая».
– И потом все взлетело на воздух, – распугивая голубей, рассказывал в пятый раз историю взрыва дядя Алик, – ты понимаешь?
– Понимаешь, – сказал дядя Наум, – я бы сам в тебя карбид кинул.
– Будь здоров!
– За юбиляра!
На второй бутылке они забыли и про взрыв, и про день рождения. Дядя Алик поднял тост за искусство.
– Вот мы сидим в парке, – сказал он, – в пустом парке. Я, ты и Муратов. Мы пьем, Муратов постоянно разглядывает фото. Вот скажи мне, Наум, – дядя Алик поднял свой фотоаппарат и потряс им, – я как художник-проявитель могу гордиться тем, что моими картинами так интересуется молодежь? В Лувре и то… настолько долго картины не рассматривают. Значит, это искусство?
– Нет, – ответил дядя Наум. – Ты бы еще голых баб повесил, их бы тоже рассматривали. Что ему еще тут делать? Тем более там его одноклассница. Он ее любит.
– Любит?
– С первого класса.
– С первого? – удивился дядя Алик. – Ну если с первого… тогда ладно. Я тоже одну любил с первого класса.
– И?
– Фотоаппарат купил.
– Зачем?
– Фотографировал ее.
– А она?
– А она, – вздохнул дядя Алик, – а она сказала: «Одними снимками сыт не будешь» – и вышла замуж за Борискина.
– Из гороно который?
– Угу, – кивнул дядя Алик. – Будь здоров!
– За Борискина! – поднял стакан дядя Наум. – Пусть живут счастливо!
– И без искусства, – мрачно добавил дядя Алик.
К концу второй бутылки дядя Алик уснул. Он лег на лавочку и поджал ноги. Фотоаппарат свисал с его шеи, немного не доставая до земли.
– Пусть спит, – укрывая его треногой, сказал дядя Наум, – ему так лучше. Пойдем к реке?
Мы пошли к реке, прихватив с собой недопитую банку пива. Дядя Наум нес ее под мышкой, периодически оглядываясь на спящего фотографа.
– Страшное зрелище, – произнес он, отпивая из банки, – старый фотограф, который любит женщину, которая живет с Борискиным, одиноко спит на лавочке в пустом ноябрьском парке. В его фотоаппарате нет пленки, он укрывается треногой былых побед и ему снится сон. Какой?
Я зажмурил глаза и представил сон фотографа. Молодой дядя Алик стоит с женой Борискина в парке и держит на руках маленькую девочку с алыми бантами. Жена Борискина нежно обнимает дядю Алика и влюбленно смотрит ему в лицо. Затем к ним подходит фотограф, который и есть Борискин, и говорит: «Одними снимками может быть сыта только птичка, и она сейчас вылетит». Дядя Алик, жена Борискина и дочка улыбаются, и в эту секунду раздается сильный взрыв…
– Ничего, – сокрушенно сказал дядя Наум, разглядывая осколки разбитой трехлитровой банки, – к счастью, у нас есть еще водка.
Река в ноябре холодная. Ледяная. Ветер разогнал всех рыбаков с дамбы и пытается прогнать нас, нагоняя волны в нашу сторону. Волны разбиваются о бетонную плиту меньше чем в метре от нас. Я бросаю камни в Ишим, пытаясь побить рекорд Иваниди в восемнадцать лягушек.
– У тебя когда день рождения? – спросил дядя Наум.
– В апреле. А у тебя?
– В январе.
– А сегодня что? – Я перестал кидать камни и сел рядом с дядей Наумом. – Зачем придумал?
– Веселья хотел, – ответил он и хлебнул водки из горлышка, – не вышло.
Я вспомнил про фотографии и счастливые лица людей.
– Может быть, не в лавочках дело? – спросил я.
– А в чем? – Дядя Наум занюхал рукавом выпитое. – Хотя, может, и не в лавочках.
– Тебе сколько лет в ноябре?
– Сорок было, – посмотрел на меня дядя Наум, – сорок уже.
– А если бы у дяди Алика была пленка?
– И что? – не понял дядя Наум. – Были бы фото тогда.
– Какие?
– Ну какие… Ты камни кидаешь. Я с бутылкой. Дай камень. – Он протянул руку и выбрал серый плоский камешек. – В лавочках дело… в лавочках… Все равно найду ту, которая будет сидеть и читать книгу в ожидании моего пиджака!
Он резко замахнулся и молнией запустил камень над водой.
– Считай, – сказал дядя Наум, запрокидывая голову, – а я добью!
Лягушка подскочила двадцать два раза и на другом берегу Ишима вспугнула воробьев.
На обратном пути я посмотрел на лавочку, где мы оставили фотографа. Дяди Алика уже не было. В кустах боярышника мелькнул чей-то силуэт. Сквозь надвигающиеся сумерки я не смог понять, что держал человек в руках: треногу или лук. Но то, что у этого человека лицо перемазано сажей, – это было точно.