– И!.. – радостно вопит Гога, ловя капусту в мешок. – Сборная Советского Союза выходит в полуфинал. Аргентина остается ни с чем!
– Это Советский Союз остается ни с чем! – пяткой пиная кочан, кричит Магога. – Отец вчера сказал. Хана Союзу!
– Муратов, ты за кого?
– За Советский Союз. – Я разгоняюсь и со всей силы шарахаю ботинком по капусте. – Горбачев и Рейган, слышали анекдот?
– Нет, – хором кричат Гога и Магога, – рассказывай!
Я рассказываю, как Горбачев и Рейган попали в лабиринт.
Первым бежит Горбачев. Везде надписи на английском. Горбачев видит надпись: «Выход налево» – и бежит налево. На следующем повороте другая надпись: «Американская шутка. Выход направо». Затем бежит Рейган. Бежит, бежит и видит табличку «Выход прямо». Рейган обрадовался и бежит дальше. Добегает до тупика, а там на кирпичах нарисованы красные серп и молот. А под ними текст: «Советская пошутайка. Выхода нет».
Гога и Магога, схватившись за животы, смеются во весь голос.
Пыром, навесом, пяткой и щеточкой мы обработали три ряда. Капусты собрали больше, чем Алиса, Сталкер и очкарик вместе взятые. Качество капусты, правда, хромало, некоторые вилки стали просто кочерыжками.
– Другого я от них и не ожидала, – вздохнула Тарковская, – все как обычно.
Дед отсчитал нам деньги.
Дядя Саша подогнал автобус к самой кромке поля и махал нам рукой. Пока цыгане не видели, мы с Гогой прикрыли Магогу. Тот тащил волоком два мешка ворованной с поля капусты. Один мешок мы отдали дяде Саше, другой разделили поровну.
– Светлана Ивановна, возьмете? – Я протянул Сталкеру вилок.
– Возьму, – улыбнулась чему-то она и прибавила: – Знаешь, Муратов, в какое интересное время мы начинаем жить?
– Нет, – помотал я головой, подавая капусту Алисе, – не знаю.
Автобус тронулся, и мы поехали домой. В наших краях ночь в ноябре наступает быстро. Еще пять минут назад был день, и сразу ночь. За окном темень, очкарик поет про Щорса, Гога и Магога делят между собой капусту. Бениславская читает книжку про какую-то королеву, водитель дядя Саша матерится на баранов и дорогу, а наша завша Светлана Ивановна Тарковская рассказывает про интересное время:
– Кучка школьников во главе с завучем школы работает на капустном поле, которое необходимо убрать, пока не погиб урожай, цыганский барон платит им за это деньги, отличники и завуч отказываются, а двоечники зарабатывают и при этом воруют у цыган капусту, честно разделяя ее среди своих. Интересное время настает…
– Интересное, – соглашаюсь я и отдаю последний вилок своей капусты очкарику, – только надо было воровать больше.
– Наверное, – растерянно говорит Тарковская.
Кутаясь в свою куртку, она постоянно оглядывается назад. А я смотрю вперед, пытаясь понять, далеко нам еще ехать или эта дорога уже скоро кончится.
«Привет, пацаны! Как вы там? Как тетя Хеба и тетя Таня? Как дядя Ставрос и дядя Владик? Пишу вам из главпочтамта, поэтому сразу одно письмо на всех. Почему вы не написали мне, как добрались? Я ждал… У нас всё хорошо. Наступила зима. В школе все сняли галстуки и значки. Карамысова уехала в Липецк. Сталкер собирается в Саратов. В твоей, Дава, квартире поселились новые жильцы. Дядя Баха и тетя Алиша. Дядя Баха – милиционер. Коля, у нас временное перемирие с Гогой и Магогой, не знаю, сколько оно продлится, но, по-моему, осталось недолго. За дядей Наумом приехала его мама из Витебска. Живет теперь с ним и собирает его домой. В общем, все уезжают! От Алисы привет! Она стоит рядом и исправляет грамматические ошибки. Я обещал ей участвовать в конкурсе танцев. Представляете меня танцующим на сцене? Я – нет. Но обещал, и никуда не денешься. Подвести не могу! Ладно, пацаны, пишите, адрес знаете.
И еще, пацаны… Советского Союза больше нет!»
Первым делом новые жильцы спилили березу, которая росла перед окнами квартиры Пиркиных. Береза была большая, в два моих обхвата, и наклонялась в сторону реки. Весной, когда ветер с Ишима задувал к нам во двор, дерево слегка поскрипывало и даже плакало. Дядя Ставрос утверждал, что это сорт такой – плакучий. Тетя Хеба говорила, что береза – это душа нашего двора и когда что-то случается, то она плачет вместе с нами или, наоборот, смеется, когда нам весело. А дядя Наум заверял всех, что сорт и душа – это, конечно, красиво и романтично, но на самом деле ветки царапают крышу, и так и получается этот протяжный стон.
– Слышите? – поднимает он палец вверх. – Это береза скребет шифер!
– Нет! – кричит ему со двора Иваниди. – Это я дюбелем на асфальте надпись корябаю.
– Какую еще надпись? – восклицает тетя Хеба. – А ну, быстро прекрати!
– Ленин жи! – подсказывает Дава Пиркин. – Он написал Ленин жи! Он букву «в» забыл как писать.
– А, это можно, – соглашается тетя Хеба. – Главное, ты смотри за ним, чтоб другое не написал.
– Про «в» он помнит, – докуривает сигарету на балконе дядя Наум, – он про букву «д» забыл.
Весь двор весело смеется, и сквозь хохот слышно, как береза смеется вместе с нами.
И вот ее спилили.