На месте березы остался пень, слегка припорошенный снегом и кучами свежих опилок. Сам ствол березы валялся рядом, перекрыв дорогу к дамбе. Еще утром, уходя в школу, я тряс ветки, чтобы набрать в рот снежинок, а теперь разглядываю обрубок, торчащий посреди пиркинского палисада, словно это и не пень, а перископ подводной лодки, которая сбилась с пути и чуть-чуть не доплыла до Ишима. Перископ вмерз в толщу льда, и теперь остается лишь ждать, когда снега растают и лодка сможет продолжить свой путь.
Возле подъезда стояли папа и дядя Наум. Они курили, отводя взгляд от поваленного дерева.
– Билеты уже взяли? – спросил папа.
– Плацкарт до Москвы. Дальше на местных поездах, – ответил дядя Наум. – Разберемся.
– Ясно. – Папа притушил сигарету и кинул ее в мусорную урну. – Пьешь?
– Не лезет.
– А там чем займешься?
– Найду чем, – дядя Наум запрокинул голову, – книгу начну писать.
– Про что?
– Не знаю… Про целину, например. Как жили мы тут. Что делали. О чем мечтали. И что оставили.
Папа опять закурил и впервые повернулся к срубленной березе.
– А что оставили?
Дядя Наум опустил голову и тоже посмотрел на валяющийся ствол дерева.
– Что-то, наверное, оставили. – Он подошел к пню и смахнул с него снег. – Чтобы появился пень, надо сначала спилить дерево, а чтобы выросло дерево – надо его посадить. А чтоб посадить дерево, надо что?
– Нужен человек, который его посадит, – вмешался я в разговор, – и лопата.
– Вот, нужен человек, – присаживаясь на пень, подытожил дядя Наум.
– Философ ты, Наум, – с какой-то грустью сказал папа, – но, правда, посадили много!
– Не в этом вопрос, – задумчиво произнес дядя Наум, – не в много или мало, а на сколько хватит.
– Чего? – не понял папа.
– Пилить на сколько хватит. Двадцать? Тридцать? Сорок лет?
В это мгновение из окна раздался голос нового соседа:
– Мужики, стойте! Я сейчас!
Через минуту дядя Баха выскочил на улицу. В правой руке у него был топор, а в левой он держал нож.
Папа с дядей Наумом молча отступили назад, прикрывая меня собой. Дядя Баха со всего размаху рубанул топором по пню и сразу же воткнул в пень нож.
– Один момент! – прокричал он и убежал в подъезд.
Я выглянул из-за спины отца.
– Может, палку хоть взять? – спросил дядя Наум.
– Он один, нас двое, – сказал отец, – не кинется.
Подъездная дверь вновь распахнулась, и я увидел огромный кусок сырого мяса, застрявший в дверном проеме. Мясо напоминало ляжку коровы или лошади, с которой содрали шкуру. Над порогом болталось копыто.
– Мужики, помогите, – кряхтя, попросил дядя Баха и в очередной раз рывком толкнул мясо.
Дядя Наум с папой подбежали к подъезду и, схватившись за висящую ногу, рванули ее на себя.
– Толкай! – закричал папа. – Толкай, Баха!
– Тяни, – заорал дядя Баха, – сейчас пройдет!
– Муратов, – завопил дядя Наум, – убери к едрене фене эту лавочку! Мы себе позвоночник сломаем.
Пока я тащил лавочку к ограде палисадника, освобождая путь, ляжка, наконец, проскочила в дверной проем, и дядя Баха скомандовал:
– Ногу на пень!
– На пень? – не понял отец.
– На пень! – повторил дядя Баха, выруливая из подъезда. – Да не туда! Наум, заворачивай левее! Еще левее! Вот. Кладем на пень ровно! Рядом с топором! Отлично!
Ляжка лежала на пне, как голова преступника на эшафоте. Отец снял шапку и вытер рукой лоб.
– Ты ее дома держишь, что ли?
– Согым сегодня привезли из аула, – уперев ногу в пень, сказал дядя Баха и выдернул топор, – еще не успел порубить. Дерево пилил.
Он со всей силы ударил топором по ляжке.
Раздался хлюпающий звук, и кровавые ошметки мелкими бусинками разлетелись вокруг пня.
– Сейчас здесь и здесь топором, – он провел пальцем две черточки, – а потом ножом.
Дядя Баха еще пару раз взмахнул топором, разделил ляжку на три части и взял нож. Вокруг него, как искры от сварки, разлетались мелкие, словно занозы, кусочки костей и сухожилий. Искры мигом таяли на снегу, образуя теплую алую кашу.
– Вот бы Таня удивилась, выглянув сейчас в окно. – Дядя Наум присел рядом с пнем.
– Таня? – отрезая от ляжки большой кусок мяса, спросил дядя Баха. – Женщин к мясу допускать можно только на варку. Разделывать нельзя давать.
– Да жила тут одна, – сказал дядя Наум, – цветы растила.
– А, – кивнул дядя Баха, – цветы можно. Ну что? Всё! Мясо занесу, и через три часа на бешбармак.
Он схватил разрубленные части мяса.
– Только чтоб обязательно! Моя уже казы с карта[9] поставила!
Так же быстро, как и появился, дядя Баха занес мясо домой, и мы вновь остались стоять у пня втроем. Пень теперь напоминал не перископ, а кратер потухшего вулкана, откуда вылились остатки магмы. Магма растеклась и застыла, оставляя за собой красные рытвины.
– И ради этого нужно было спилить березу? – Дядя Наум пристально посмотрел сначала на меня, затем на отца. – Вот чтоб колоду сделать?
Отец пожал плечами и, подтолкнув меня к двери, зашел в подъезд.
Ровно через два часа дядя Баха постучал сначала к нам в дверь, затем в дверь дяди Наума.
– Соседи, – сказал он, – ждем вас! Моя уже тузлук[10] сделала!