Вслед за ней соскочила с места тетя Алиша и убежала в кухню. Вернулась она с большой эмалированной кастрюлей.
– Саркыт[12]! – протянула она кастрюлю маме. – Дома покушаете.
Все стали собираться домой, и тетя Алиша вновь убежала на кухню, чтоб вынести очередной саркыт.
– Бог ты мой! – Не успев толком встать из-за стола, баба Оля вновь села, увидев протянутый ей дядей Бахой тазик мяса. – Это ж нашей деревне всю неделю ести! Куда ж столько?
– У нас так принято, – сказал дядя Баха, – в дороге скушаете.
Последним из-за стола поднялся я. Когда все вышли из квартиры, я еще завязывал шнурки на ботинках. Дядя Баха провожал меня в коридоре. Кухня, примыкавшая к коридору, была завалена мясом и кастрюлями. Окно кухни выходило во двор, как раз на то место, где раньше росла береза Пиркиных.
– Вы ее зачем срубили? – спросил я. – Чтоб мясо рубить?
– Кого ее?
– Березу.
– Нет, – дядя Баха поманил меня пальцем, – выгляни в окно. Что видишь?
Я шагнул в сторону кухни и заглянул в нее.
– Двор, – сказал я и, подумав, добавил: – И свет с дамбы!
– Вот! – Дядя Баха похлопал меня по плечу. – А раньше была тень. Давай домой! Завтра еще сухой карагач спилим.
Поднимаясь в квартиру, я догнал бабу Олю, которая осторожно шла по лестнице. Наступая на очередную ступеньку, она, цепляясь рукой за перила, прислушивалась к звуку, идущему со двора.
– Плачет кто-то, – баба Оля приложила ладонь к уху, – может, замерзает? Помочь, может?
– Ветер, – сказал я, – больше плакать уже некому.
Баба Оля покачала головой и, тихо вздохнув, стала подниматься дальше.
Как только наступают первые морозы, Ишим застывает. Без снега, тонкой, как яичная скорлупа, матовой пластинкой растягивается от правого до левого берега хрупкая наледь. Осторожно, будто бы проверяя на прочность реку, кристальными иглами выглядывают островки льда, одни срастаются между собой, а другие лопаются под волнами и, сбиваясь в кучи, грудами битого стекла торчат над поверхностью воды в ожидании следующих морозов. С каждым днем все больше и больше река застывает в ледяной корке, надежно укрываясь от черных снеговых туч и колючего ветра, идущего со стороны степи. Сначала сдается середина реки, в обе стороны тянутся от нее ледяные края – до камышей, до бетонных плит и плакучих ив растягивается хрустальная простыня. Кромка льда ненадолго останавливается у берега, давая надышаться реке воздухом, и она, как выброшенная на берег рыба, жадно, взахлеб пытается урвать напоследок пару глотков. Наконец и эта кромка исчезает под снежной кашицей, и вся река покрывается льдом.
Вслед за первыми морозами придут вторые, за ними третьи и четвертые, и вот когда морозы уже не идут, а стоят, лед становится метровым, а Ишим превращается в широкий центральный проспект нашего города. Между двумя мостами, пешеходным и автомобильным, расположилась бетонная дамба, и там, где раньше бежала вода, сейчас бегут лыжники, сдавая очередные нормативы. Я бегу предпоследний, позади меня – физрук Камалиев Булат Серикович, а впереди размахивает ногами Махметова, не давая мне место для обгона.
– Дорогу! – ору я ей. – Уйди!
– Обгони! – тяжело дышит Махметова.
– Я на физру опоздал и то догнал тебя. Уйди с дороги!
– Не уйду! – Махметова специально ускоряет ход. – Ты троечник, тебе можно последним. А мне пятерка нужна!
Бежать на лыжах дело нетрудное. Колея накатана вдоль реки и ведет через мосты, парк и обратно, к тому месту, откуда стартуешь. Мы бежим от автомобильного, по дуге выходя на пешеходный мост, дальше «елочкой» поднимаемся на дамбу и сквозь посадки парка выходим на реку у автомобильного моста. Круг семь километров, из них километр по дуге уже прошли и вот-вот выйдем на пешеходный мост, где виднеются спины Бениславской и Алиева. Они в лидерах. У них и лыжи свои марки «Юность», и палки хорошие, и, самое главное, ботинки настоящие, с креплением. Теплый носок – и бежишь, ни о чем не думаешь. Я же бегу мало того что в валенках и на лыжах «Снежок», так и палки достались разной длины. Одна до головы достает, вторая у пояса болтается. Так толстовский Филиппок в школу шел. А я за оценками спешу! За спиной у меня забитый до отказа фантиками рюкзак. От этого бежать еще труднее, но рюкзак оставлять в раздевалке опасно.
– Ничего, Муратов, – подгоняет меня сзади Булат Серикович, – помнишь, как ты на футбол пришел? С коньков лезвие открутил и в этих ботинках явился. Я тогда не сразу заметил, а ты мне по ноге шарахнул ими! Не помнишь? А я помню! Так что шуруди палками! Ать-два!